Рене Розен – Лето на Парк-авеню (страница 46)

– Я позвоню мистеру Брауну и скажу, что вы выходите. И, миссис Браун, – сказала я, защелкивая ее кейс, – не ждите, пожалуйста, сегодня автобуса, езжайте на такси.

Проводив ее, я осталась в ее кабинете. Было так тихо. Я села за ее стол и провела руками по мягким подлокотникам ее креслица, пытаясь представить себе ее состояние в любой будний день. Я посмотрела на часы на ее комоде. Было почти семь. Я не могла понять, голодна я или нет, и смутно подумала, что бы такое приготовить на ужин. Или можно взять книгу и пойти в закусочную. Потом подумала, в городе ли Элейн, но решила, что в любом случае у нее наверняка уйма приглашений.

Особо не задумываясь, я сделала то, чего никогда не делала. Я сняла трубку телефона Хелен и набрала междугородный. Прижав трубку к уху, я слушала скрежет помех на линии и представляла, как звонит желтый телефон на стене кухни отцовского дома. Этот разговор будет недолгим. Не дольше обычного, но мне захотелось услышать отцовский голос.

Он взял трубку на пятый-шестой гудок.

– О, Эли, милая, – что-то гудело задним фоном, вроде блендера. – Ты в порядке? Еще нет восьми часов.

– Я в порядке. Все окей, звоню с работы.

– И тебе так можно?

– Не совсем. Я быстро. Просто хотела сказать привет. Большие планы на выходные?

Только задавая вопросы, я могла продлить разговор с ним.

– Барбекю у Голдблатов. Фэй делает картофельный салат.

– Звучит замечательно. Здесь довольно тихо. Многие уехали из города, – посмотрев в окно, на пустые улицы, я испытала приступ одиночества. – Я думала, может, приехать домой на следующих выходных? – сказала я вдруг; мне хотелось так о многом с ним поговорить, но по телефону это было невозможно. – Это будет ничего?

– Ты еще спрашиваешь? – рассмеялся он. – Приезжай. Я достану билеты на игру «Индейцев».

– Как они играют в этом году?

– А, черт-те как, – и снова засмеялся. – Но сезон только начался, – блендер загудел громче. – Подожди секунду, Эли, хорошо? – он закрыл трубку, и я услышала приглушенные голоса. – Милая, я не буду тебя задерживать, чтобы у тебя не было неприятностей.

Я зажмурилась. Мне не хотелось, чтобы он вешал трубку.

– Пап?

– Да?

– Я скучаю по тебе.

– О, ну, мы тоже по тебе скучаем, милая.

Мы? Не было никакого мы. По Фэй я не скучала. Только по отцу.

Следующим утром я сделала себе чашку растворимого кофе и села читать газету, борясь с меланхолией. Я выпила вторую чашку кофе и двадцать минут глазела из окна на Вторую авеню, завидуя веселым компаниям прохожих, строивших планы на выходные. Чего я совсем не ожидала, так это звонка от Кристофера.

– О, хорошо, что ты на месте, – сказал он, когда я взяла трубку.

– На месте. А почему ты в городе? Я думала, вы с Дафной собирались в Монреаль на выходные.

– Эй, – сказал он, пропустив мой вопрос, – как насчет понаблюдать необычную публику сегодня?

Час спустя, с фотоаппаратом в руке, я встретила Кристофера у станции метро «Вашингтон-сквер», и мы вдвоем сели на следующий поезд до Кони-Айленда.

Кони-Айленд входил в число любимых мест мамы, и, пока мы шли по Серф-авеню, я заметила «Бильярдную Уипи» и «Закусочную Джимми», о которых она мне рассказывала. Куда бы я ни посмотрела, я видела ее. Представляла, как она катается на карусели, пролетая с горящими глазами мимо зевак. Видела, как плещутся по ветру ее длинные русые волосы, когда она поднимается высоко над парком на «Колесе обозрения», и воображала, как она с бесовским оскалом решает прыгнуть с парашютом и прокатиться на «Русских горках». Она рассказывала мне, что как только они с отцом влюбились друг в друга, то стали гулять за руку по Променаду под звездным небом. Я повсюду ощущала мамино присутствие, наводя ее фотоаппарат и снимая пляж, напоминавший лоскутное одеяло из развалившихся на полотенцах отдыхающих и серферов, бултыхавшихся в прибойных волнах.

– Я не говорил тебе, что это потрясающее место, чтобы наблюдать за людьми? – сказал Кристофер.

Мимо нас прошел мужчина в раздельном женском купальнике.

Мы сбросили туфли и направились к воде, шагая вдоль берега, и прохладный океан лизал нам ноги. То и дело мы останавливались и снимали что-то интересное: пару, ласкавшуюся под пляжным зонтиком, мальчика, хихикавшего, пока друзья зарывали его в песок.

– Я рад, что застал тебя дома, – сказал он, заслоняя глаза от солнца и всматриваясь в горизонт.

– Я тоже. Но я думала, вы с Дафной собирались уехать из города.

– Ну да, просто у Дафны съемка, – сказал он, не отводя взгляда от воды. – Она снимается в рекламе. В Лос-Анджелесе. Решила остаться там на выходные.

– Ух ты, здорово. Я не была в Лос-Анджелесе. Жаль, ты не смог полететь с ней.

– Да она бы все равно была постоянно занята работой, – он пожал плечами и неловко улыбнулся. – У нее там друзья. Сказала, что хочет побыть с ними.

Он повернулся ко мне, и я увидела что-то такое в его чертах, омытых солнцем, и колышимых ветром волосах, что навела на него объектив.

– Эй, – сказал он, – перестань.

– Поздно, уже сняла.

Я улыбнулась и перевела пленку.

Время шло к вечеру, и мы успели проголодаться. Купив хот-доги в летнем кафе, мы присели за столик в тени. Я посмотрела через дорогу, на Стиллвэлл-авеню и заметила «Кондитерскую Уильямса», вспомнив, как мама рассказывала о тамошних засахаренных яблоках. Она бы с большой радостью гуляла в такой день по Кони-Айленду и снимала все подряд.

– Что такое? – спросил он. – Ты вдруг так притихла.

– Извини, – я улыбнулась. – Просто задумалась о маме. Ей здесь нравилось.

– Тебе было тринадцать, когда она умерла, да?

Я кивнула.

– Это жестко, – сказал он и подтянул колени к груди, обхватив руками.

Я подумала, что ему было не легче, чем мне.

– Можно спросить кое-что?

– Конечно.

– Ты скучаешь по маме?

Не успел он ответить, как я попросила прощения. Мы с ним уже говорили о разном, в том числе о его непростых отношениях с отцом, и о моих – с Фэй, но никогда – о его матери.

– Прости. Не стоило мне спрашивать.

– Нет, все нормально, – он убрал челку с глаз. – Я был совсем маленьким, когда она ушла. Я вообще не знал ее. Все мои мысли о ней – это «что, если бы»? Ну, знаешь? Что если бы она не ушла? Наверно, вся моя жизнь была бы другой. Ты когда-нибудь думала о таком? Что если бы твоя мама была жива?

Я обхватила себя руками. Одна только мысль о том, чтобы она была жива. Это было больше, чем возможно выразить в словах. И он это понял. Он приобнял меня, и я положила голову ему на плечо. Мы долго так сидели, два ребенка, лишенные матерей, глядя на океан, в который опускалось солнце.

Потом мы смотрели салют над Кони-Айлендом, пока ребятишки носились по пляжу с бенгальскими огнями и все ахали и охали при виде красных, синих и зеленых вспышек в небе. От финального залпа захватило дух, и когда над нами распускались огненные цветы, я почувствовала на себе взгляд Кристофера. Наши взгляды встретились, и мы не отводили глаз дольше обычного. Я хотела что-то сказать, но что? Его глаза были такими темными, а взгляд настолько пристальным, что зрачки сливались с радужкой. Что-то пришло в движение. Я не могла понять, что это, не могла дать ему определение, но почувствовала – нечто столь же неуловимое, сколь и несомненное. И чем бы это ни было, оно осталось со мной надолго после того, как я нашла в себе силы отвести глаза.

Глава двадцать пятая

Наступило утро вторника, и недолгое затишье в городе кончилось. Я, как и весь Манхеттен, вернулась к работе. Сразу позвонил Эрик, сказал, что хочет увидеться, и мне полегчало. Он был мне нужен, чтобы вернуться в реальность и перестать бегать мыслями к Кони-Айленду и тому моменту с Кристофером. Я слишком много думала о нем с тех пор, и это меня пугало. Мы были друзьями, и мне не хотелось испортить это. К тому же, он все еще встречался с Дафной, и эти мои чувства, насколько я понимала, были не взаимными.

Хелен ни словом не обмолвилась о выходных с сестрой и мамой. Только сказала, что, поскольку понедельник был праздником, доктор Герсон перенес их сеанс на вторник.

– Слава богу.

До выхода июльского номера оставалось три недели, и воздух в офисе звенел от напряжения. И хотя Хелен вовсю занималась августовским номером, почти все остальные находились в подвешенном состоянии, понимая, что их работа может пойти насмарку. Впрочем, все пытались сохранять невозмутимый вид в преддверии ежегодного Званого ужина Гильдии писателей, намечавшегося в конце недели. Хелен забронировала столик за несколько месяцев, а когда Бобби Эшли слегла в последний момент с отравлением, она предложила мне занять ее место.

Я была в восторге, но оказалась совершенно не готова. Я метнулась к столу Бриджет и терпеливо ждала, пока она закончит телефонный разговор с Биллом Гаем. Она жевала жвачку, и я почувствовала аромат в ее дыхании, когда она, повесив трубку, спросила меня, в чем дело.

– Помоги! Я иду сегодня на ужин Гильдии писателей.

– Серьезно? – в ее глазах зажегся огонек, и она подалась в мою сторону. – Ты такая везучая. Я всегда хотела попасть туда.

– Посмотри на меня, – сказала я, вытянув руки по швам; ужин проходил в отеле «Плаза», а на мне была зеленая хлопковая рубашка. – Я не могу пойти в таком.

– Так сбегай домой, переоденься.

– Во что? У меня нет ничего достаточно клевого для такого ужина.

– Ладно, не волнуйся, – она надула жвачку и встала из-за стола. – Идем со мной.