Рене Розен – Лето на Парк-авеню (страница 16)

Глава седьмая

Войдя к себе в подъезд тем вечером, я обратила внимание на древнюю паутину в углах и россыпь меню из китайских закусочных под ногами, с отпечатками подметок. Когда я дошла до первой площадки, свет замигал, готовый вот-вот погаснуть.

Едва зайдя к себе и закрыв дверь, я почувствовала, как стены давят на меня. Я постучалсь к Труди, но без ответа. Я была слишком взвинчена, чтобы сидеть дома, так что взяла фотоаппарат и пальто, вынула перчатки из карманов и вышла на улицу.

Когда я повернула за угол, на Лексингтон-авеню, на меня налетел порыв свежего ветра. Всякий раз, как я выходила с фотоаппаратом, у меня возникало особое ощущение. Аппарат был словно реквизитом, а я – актрисой, игравшей роль Эли Уайсс, известного уличного фотографа. Своим аппаратом я что-то заявляла о себе. Кто-то мог увидеть меня и решить, верно или нет, что я креативна, артистична и талантлива. И мне это нравилось. Мне нравилось быть больше чем секретаршей. Фотоаппарат был моей визиткой, глотком виски для уверенности. Девушка с фотоаппаратом – это значило, я что-то собой представляю.

Переходя 71-ю улицу, я увидела прекрасно одетую женщину, чье пальто было застегнуто не на ту пуговицу, и полы не сходились. В этом был какой-то знак несовершенства и уязвимости, заставивший меня взяться за аппарат и, стянув зубами перчатки, навести фокус на эту женщину.

Еще за несколько дней до того я поразилась человеческой несуразности, снимая мужчину, зажегшего сигарету не с того конца, и мне удалось уловить его растерянное выражение лица, когда он увидел, как дымится фильтр.

Я всегда была наблюдательной, но с некоторых пор стала видеть мир стоп-кадрами, ожидавшими, чтобы я запечатлела тот единственный момент, который расскажет целую историю – что случилось до и после того, как щелкнул затвор. Возможно, эти незнакомцы на улицах притягивали меня потому, что я сознавала собственную уязвимость и беззащитность в этом большом городе. На самом деле я стремилась уловить не только моменты какой-то неловкости, но и вполне заурядные сцены: как собака, улучив момент, лижет леденец мальчика, как женщина везет по улице коляску. Столько всего цепляло мой взгляд, что пленка расходовалась быстрее, чем я успевала ее покупать, и, уж конечно, быстрее, чем я могла оплачивать проявку.

Я продолжала идти по Лексингтон-авеню, пока не дошла до 63-й улицы. Я остановилась, едва замечая гудящие машины, спешивших куда-то людей и лаявшую из какого-то дома собаку. Я выдыхала, и в воздухе передо мной клубился пар, белый, призрачный, а я стояла на тротуаре, уставившись на рыжеватую кирпичную стену, арки карнизов и зеленую вывеску, на которой золотыми буквами было написано одно слово: «Барбизон».

Подняв фотоаппарат к лицу, я почувствовала, как все мои мысли и тоска по маме встали комом в горле. «Я здесь, мам. Я перебралась в Нью-Йорк». Я побыстрее спустила затвор, пока мой взгляд не затуманился.

И тут же услышала:

– Добро пожаловать в «Барбизон».

Сморгнув слезы, я подняла взгляд на улыбавшегося швейцара, который коснулся шляпы и приоткрыл для меня дверь. Мне захотелось поиграть со временем, вбежать в отель и найти там маму. Захотелось броситься ей на шею, прижаться подбородком к ямке возле ключицы и вдохнуть аромат ее духов. Мне так хотелось хоть раз еще взглянуть на нее, услышать ее голос.

Переступая порог, я думала только одно: «Это был ее дом». Здесь она жила. Мои каблуки стучали по мраморному полу, а я зачарованно осматривала гламурный холл с огромной лестницей и подиумом вдоль периметра второго этажа. Была там и зона отдыха с высокими стульями, растениями в горшках и прекрасным восточным ковром. Я присела на стул и, глядя на входящих и выходящих постояльцев, пыталась представить маму и Элейн, идущих летящей походкой.

Мне так хотелось ощутить присутствие мамы. Хотелось, чтобы это место принесло мне покой. Ведь оно оказалось в точности таким, как она его описывала, вплоть до прекрасных девушек в белых перчатках, ожидавших у окна своих кавалеров. Но я почувствовала еще большую тяжесть на сердце. Я не могла фотографировать здесь. Даже дышать было трудно.

Второй раз за тот вечер я была готова расплакаться, как вдруг кто-то обратился ко мне.

– Могу я вам помочь, мисс?

Я подняла взгляд на молодую женщину и покачала головой.

– Боюсь, что нет.

Я встала, поправила пальто и пошла к выходу.

Как только я вышла за дверь, в лицо мне ударил холодный ветер. Тротуары были запружены людьми – я была одинокой девушкой в большом городе.

Когда я проснулась наутро, погода была самая весенняя. Ничего похожего на прошлый вечер. Теперь промозглый холод, не отпускавший меня ночью, сменился мягким бризом. Небо было почти безоблачным. Тьма рассеялась, одиночество отступило, и я была готова к новым приключениям.

Даже при участии Труди мое знакомство с городом проходило не слишком гладко, а подземка по-прежнему приводила меня в замешательство. Граффити на стенах, холодные взгляды других пассажиров, то и дело мелькавшие крысы, запах мочи и моя несобранность, из-за которой я частенько пропускала остановки или садилась не в тот поезд – все это меня напрягало. Мне было комфортнее ходить пешком, так что я вышла пораньше и решила прогуляться.

Хелен попросила меня заглянуть к ней домой. Ей нужна была моя помощь, чтобы принести на работу какие-то вещи. Я прошла по 74-й улице и повернула налево, на Парк-авеню. Всего несколько кварталов от моего жилья над мясной лавкой, но это был другой мир. Я теперь поняла, почему мама хотела здесь жить. Ей была под стать эта яркая красота. Авеню была широкой, с ухоженной зеленой полосой посередине, где росли деревья и кустарники и вот-вот должны были распуститься крокусы с тюльпанами. Цветочные кадки вдоль карнизов утопали в алой герани и белой гортензии. Я подумала, что надо будет вернуться сюда с фотоаппаратом и поснимать всевозможных швейцаров, стоявших под навесами в отглаженной форме. Они казались мне не менее интригующими, чем богатые жильцы, которым они помогали садиться и высаживаться из такси и лимузинов.

Хелен жила на перекрестке 59-й и Парк-авеню, в здании в двадцать один этаж, смежном с винным магазином «Шерри и Леман», где средняя стоимость одной бутылки была выше моей недельной зарплаты. Хелен приветствовала меня у двери, в психоделическом платье от «Пуччи» и розовых туфлях. С ней были две сиамские кошки.

– Эта кисуля – Саманта, – сказала она, прижимая одну к щеке. – А вот этот красавец, – сказала она, отпуская Саманту и беря на руки второго любимца, тершегося о ее лодыжки, – это Грегори.

Мне было видно из прихожей стену, увешанную маленькими зеркалами, в галерейном стиле – зеркала выразительно отражали гостиную, выдержанную в голубых и розовых тонах различных оттенков, с двухместным диванчиком и софой, свежими цветами в вазах и леопардовыми элементами в декоре.

– У вас чудесный дом, – сказала я, пытаясь почесать Грегори за ухом.

– Ох, это не моя заслуга. Всем этим я обязана Майклу Тэйлору. Он обошелся нам в круглую сумму, но такой декоратор стоит этих денег.

Она плавно бросила Грегори на пол, и он приземлился с мягким стуком на плюшевый ковер. Рядом стояли две картонные коробки, набитые так плотно, что Хелен даже не стала их закрывать.

– Ты могла бы взять эту коробку, а я – другую.

Она вручила мне коробку со всякой всячиной, объемную, но не тяжелую, заполненную подарочными коробочками, подушками с вышивкой и какой-то мягкой игрушкой, засунутой мордой вниз. Хелен подняла вторую коробку на бедро и застыла.

– Ух, – она поставила коробку на пол. – Чуть не забыла обед, – она метнулась за угол и почти сразу вернулась с маленьким бумажным пакетом, бурым и мятым, и положила его сверху. – Идем?

Швейцар внизу придержал для нас золоченые двери.

– Такси, будьте добры, – сказала я ему, успев заметить, что вызывать такси входит в обязанности швейцара.

– Ой, Элис, дорогая. Нет. Я никогда не езжу на такси. Слишком дорого, – я подумала, что она шутит. – Нет уж, – сказала она решительно. – Я езжу автобусом. Каждый день.

Так что, мы прошли с коробками по Лексингтон-авеню до 59-й улицы и стали ждать автобуса. Прямо через улицу был «Блумингдэйл». Когда подошел автобус, Хелен открыла свою сумочку «Гуччи» и дала водителю два жетона. У меня это не укладывалось в голове – Хелен могла позволить себе личного водителя. Как и обедать в ресторане.

Мы сели рядом, и Хелен спросила, как я осваиваю город и нравится ли мне мое жилье. Я сказала ей, что мне очень повезло найти квартиру в Верхнем Ист-Сайде. И да, я жила там одна.

Хелен одобрительно улыбнулась. Делить жилье с соседкой – это не сексуально.

– Напомни, откуда ты знаешь Элейн Слоун?

– Она была близкой подругой моей мамы.

Я замялась, невольно вспомнив свой визит в «Барбизон», и захотела, чтобы Хелен спросила меня о маме. Я была готова под любым предлогом говорить о ней – она для меня словно оживала, когда я показывала другим, каким замечательным человеком она была.

Хелен повернулась ко мне, прикрывая лицо от солнца, бившего в окно.

– Ох, пока не забыла, хочу тебя предупредить об этом типе, на которого ты положила глаз.

– Каком типе? – промямлила я, поняв, что меня раскусили.

Хелен могла читать мысли других женщин не хуже ясновидящей. Ей были известны мои глубочайшие тайны, и не только мои. Мне стало интересно, знает ли она, что Эрик предлагал мне шпионить за ней.