Рене Маори – Никогда не смотри через левое плечо (страница 4)

Родители долго не замечали пограничного состояния дочери, пока однажды ночью не услышали громкий голос, доносящийся из ее спальни. Элен беседовала с кем-то, спорила, и ее голос звучал то гневно, то ободряюще. Они застали ее, сидящей на краешке кровати в ночной рубашке. Глаза девочки были открыты, и она продолжала говорить, не замечая, что в комнате кто-то есть. Она обращалась к стулу, и просила прощения за то, что ей приходится садиться на него, продавливая сиденье.

– Навязчивое состояние, – констатировал психиатр и грустно покачал головой. – Боюсь, что болезнь уже приняла хроническую форму, а это прямая дорога к шизофрении.

Он еще долго качал головой, цокал языком, а потом выписал рецепт.

– Но я испробовал бы еще один прием, – добавил он сокрушенно. – Девочка, ты знаешь, что не мы должны служить вещам, а вещи нам?

Элен посмотрела ему прямо в глаза и промолчала.

– Повтори, – настаивал психиатр, – не мы должны, а они…

Он повернулся к матери:

– Пусть она говорит эту фразу вслух каждое утро и каждый вечер. Пусть прочувствует ее и поймет.

Наверное, этот врач был не слишком хорошим специалистом. Элен послушно повторяла фразу на протяжении многих лет, и ее отношение к вещам существенно изменилось. Однажды она поняла смысл этой фразы: конечно, удовлетворенные и счастливые вещи должны служить человеку хотя бы из благодарности. И служба их должна заключаться в том, чтобы принять в себя часть человеческой души и сохранить ее в себе. А потом, когда человек умрет, вещи должны отдать эту душу в пространство, чтобы она вновь материализовалась. Таким образом можно обрести бессмертие. Но из всего вышесказанного опять же проистекало, что вещи нужно ублажать, не обижать и всячески им служить. В общем, предложение психиатра отнюдь не вылечило Элен, но добавило к ее болезни еще один нюанс. Теперь она постоянно беседовала с каким-нибудь предметом типа пресс-папье, нудно и подробно пересказывая ему моменты своей жизни.

Если бы Элен родилась в семье дикарей-язычников, то она бы считалась чуть ли не богом. Но здесь, среди христиан и атеистов, среди образованных и не очень, но цивилизованных людей, она могла бы стать изгоем, если бы только решилась поведать о своих видениях и мыслях.

Так в полусне и фантазиях она добрела до порога своего тридцатилетия, которое ознаменовалось еще двумя подарками злокозненной судьбы: у Элен нашли хроническую форму лейкемии, и она с удивлением обнаружила, что ей не на что жить. Пока она беседовала со стенами и унитазами, родители один за другим отправились на тот свет. Отец не пережил острого отравления грибами, а мать попала под колеса грузовика, груженного мясными консервами.

Крохотного пособия по инвалидности ни на что не хватало, а скромная сумма, обнаруженная на семейном счету, таяла, как сахар в кипятке. Элен решила найти работу. Болезнь развивалась медленно, и если не считать слабости по утрам и предрасположенности к синякам, чувствовала она себя неплохо. Увидев однажды объявление о том, что в частный дом требуется горничная, Элен не раздумывала ни минуты.

Конечно же, ее приняли. Как можно было не принять такую аккуратную работницу, всей душой преданную своему делу. А то, что она была предана чистоте всей душой, мы уже знаем. Можно сказать больше: ничего другого в ее душе и не было.

Итак, она очутилась в этом загадочном доме, где не задерживались слуги. Уходили, бросали едва начатую работу. Но она продержалась полгода и надеялась, что останется работать до того самого дня, когда ее тело уже не сможет бороться с болезнью, и тогда она тихо умрет, чтобы возродиться потом при помощи придуманного ею хитрого плана. Возродиться силами благодарных предметов.

Все было бы хорошо, только дом этот казался странным, словно у него было больше глаз, чем надо. Элен знала немного домов, но в них никогда не было такой назойливости, как в этом. Стены этого дома и вещи, находившиеся в нем, не просто просили ее внимания, они требовали его, грозя карами за неповиновение. Госпожа Елизавета и та требовала меньше, хотя была придирчивой особой. Иногда, глядя в бледное лицо горничной, она говорила:

– Не убивайся ты так, Элен. Отдохни. Силы нужно копить. Если ты завтра заболеешь – лучше будет?

Легко сказать «отдохни». А как тут отдыхать, когда дом только и требует: «Работай, работай!» И Элен работала до помутнения в глазах, до сердечной боли, но прекратить работу и передохнуть она не могла.

Хлопнула входная дверь, и послышались частые шаги. В кухню заглянула Анна.

– Уехали, – отдуваясь, произнесла она. – Ну и денек.

– Они вроде хорошие люди, – заметила Элен.

– Не избалованы роскошью, потому и хорошие. Посмотрим, какими станут. Многим деньги в голову ударяли – такими самодурами становились, что только держись. А бежать куда? Бежать-то и некуда. Хозяйка, пусть земля ей будет пухом, все сделала, чтобы привязать меня к дому. Оговорила, что и флигель продать не могу, только бросить и уйти. И денег на жизнь не отписала – работай, мол, Анна, если желаешь и домом владеть, и кушать как человек. Не было покоя при ее жизни, не будет и после смерти. Подневольные мы с тобой. Хотя ты-то можешь уйти, а мне никак. Хоть бы и черти стали владельцами этого дома, а я все при них буду.

Анна лукавила. После двадцати лет безупречной службы у нее были сбережения. К тому же сын звал ее жить к себе в новый, только что отстроенный дом. Но она имела тайну, которую никому не открыла бы даже в день Страшного суда. Поэтому и убеждала теперь всех и каждого, что идти ей некуда, и она вынуждена выполнять волю покойной хозяйки.

– Мне тоже некуда идти, – простодушно ответила Элен.

Домоправительница окинула ее подозрительным взглядом:

– Это еще почему?

– А зачем куда-то идти, когда мне и здесь нравится? – ответила Элен вопросом на вопрос. – Не гонят же. Так для чего же срываться с места и что-то искать? Я ведь работаю на дом, а не на хозяев. Хозяева пусть себе меняются, лишь бы не гнали и зарплату вовремя платили.

– И то верно, – настороженно согласилась Анна, не очень-то удовлетворенная таким ответом, и внимательно всмотрелась в лицо горничной – не хитрит ли? Но, не заметив и тени лжи, успокоилась.

– Пойду я, – сказала она, помолчав, – устала, сил нет никаких. Ты тут прибери в кухне и вымой посуду. Потом запри двери и ложись. Или лучше запри сразу, как уйду. Мало ли кто тут бродит по ночам. Спать здесь пока одна будешь, уж очень мне хочется переночевать в собственном доме.

Элен проводила ее до самой двери и дважды повернула ключ в замке. Затем подумала и задвинула засов. А после все то же самое проделала с дверью черного хода, проверила все окна и даже к старому кошачьему лазу придвинула тумбочку. Теперь ни человек, ни зверь не смогли бы попасть внутрь. Но все равно она чувствовала себя неспокойно, потому что впервые за все время службы она осталась одна на ночь в пустом доме. Да еще и в день похорон.

Вернувшись в кухню, она поразилась густой, почти звенящей тишине и долго не решалась открыть воду, чтобы не нарушать мрачного молчания дома. Конечно, тарелки можно было просто сунуть в посудомоечную машину, но Элен твердо знала, что ручное мытье, во-первых, чище, а во-вторых, разве она могла доверить душу тарелок этой сварливой машине? Такое поведение было бы кощунственным. К электрическим приборам она имела особое отношение, граничащее с враждой. Их душу съедало электричество. А что такое предмет без души как не порождение дьявола? Странным образом сплетались в этой голове религия и мистика.

Поэтому Элен отвернула кран, капнула на губку моющее средство и с наслаждением взбила пахнущую лавандой пену. Она испытывала почти физическое удовольствие, видя, как под ее руками грязные тарелки вновь становятся ослепительно белыми, впитавшими запах чистоты и расточающими благодарность и Элен, и всему миру.

За спиной что-то хрустнуло, и этот звук грязной лапой вырвал ее из мира грез. Она молниеносно закрутила кран и одним прыжком оказалась у двери. Но в наступившей тишине не слышалось никаких других звуков, а дом казался таким же пустым и одиноким, как пять минут назад.

Элен перевела дыхание и на цыпочках вернулась к раковине, приоткрыв воду ровно настолько, чтобы на тарелки стекала тоненькая, не создающая шума струйка.

Какое-то время она работала молча, прислушиваясь к воде, которая, ударяясь о фарфор, издавала звенящий тонкий звук. Возможно, никто другой и не обратил бы на этот звук никакого внимания, но Элен слышала в нем слова и фразы, мысленно отвечая на них и сопровождая ритуал легким покачиванием головы.

Она уже и думать забыла о треске, что так напугал ее несколько минут назад, как вдруг шум повторился снова. Она замерла, не решаясь обернуться. И вновь заскрипели половицы, словно кто-то осторожно шел по деревянному полу кухни прямо к ней. Сзади? Нет, слева… Не убирая тарелку из-под водяной струи, Элен медленно повернула голову влево и посмотрела через плечо.

Тарелка со звоном выскользнула из рук, разбившись о дно металлической раковины, а Элен, подобно подбитой летучей мыши, раскинула руки и медленно опустилась на пол, потеряв сознание.

Когда она открыла глаза, то еще некоторое время не могла понять, где находится. Электрическая лампочка с матовым абажуром светила прямо в глаза, вызывая в них невыносимую резь. В голове словно дергал нарыв, собираясь прорваться; зубной болью ныл левый локоть . Она пошарила вокруг руками, надеясь обнаружить себя на постели, но ощутила лишь гладкие доски пола, а голова ее упиралась в ножку стола. Элен с трудом повернула голову и увидела подбиравшуюся к ней довольно большую лужу с какими-то белесыми разводами на поверхности. Чуть позже включился слух – она услышала звук льющейся из засоренной раковины воды и в тот же миг осознала, что с ней. Она лежала в кухне, на полу, стрелки настенных часов показывали половину двенадцатого ночи. Это означало, что она пробыла в обмороке около трех часов. Хорошо хоть кран прикрутила до минимума, иначе теперь очнулась бы в море разливанном и до утра бы вычерпывала воду.