Ренэ Гузи – Сафари (страница 4)

Затем я отправил нескольких мальчиков за дровами, бананами, яйцами и курами. Со своим помощником Деренгия я стал наблюдать за вершиной Кибо, чтобы заснять ее, когда она выглянет из облаков. Я постарался также присвоить себе из близлежащего сада миссии несколько бамбуковых палок для нашей палатки.

Когда я вернулся, кто-то, держа под мышкой петуха, встал с камня перед моей палаткой и, протянув мне петуха, сказал:

— Ямбо, бана, мими таяри! (Здравствуй, господин, я готов!)

Это был Ионатан. Я крепко пожал ему руку, спросил его о здоровье. Но он едва отвечал на мои вопросы, пристально и как будто с интересом глядя на реку. Вдруг я услышал всхлипывание, он вытер рукавом рубашки свой нос, и тогда только я увидел, что старик плакал.

После обеда он привел толпу приблизительно в пятьдесят человек. Двое из них уже в тот раз были со мной наверху. Их я конечно выбрал в первую очередь. Еще один короткий и толстый парень, показав своей мазайской дубинкой на мою маленькую кинематографическую камеру, сказал: «Эту вещь я знаю — «Уфа Сафари»[1]. Я нанял его немедленно, поняв, что он пригодится. Четвертого я выбрал за его необычайно честное лицо и сильные мускулы. Он оказался потом одним из самых преданных негров, каких я когда-либо встречал, кроме того, этот парень оказался хорошим каменщиком и садовником. После них я выбрал еще двенадцать человек, условился с ними насчет жалованья и доставки для каждого из них по два одеяла и паре ботинок. Затем я произнес, как принято, вступительную речь, в которой я им сразу объяснил, что на горе дороги плохи, что там очень сыро и холодно, и что пусть они не жалуются на это, когда будут наверху. Кто не хочет, говорил я, должен отказаться тут же на вышине одной тысячи метров, а не там, где вышина достигнет пяти тысяч метров. Они ухмылялись, но никто из них не отказался.

Мне бросилось в глаза, что ваджагги, слывшие раньше за довольно зажиточных туземцев, теперь казались очень бедными и обносившимися. И действительно, мои прежние слуги стали сразу жаловаться на теперешние плохие времена, начавшиеся с войной. Остальные пришедшие и не нанятые мной бедняки казались такими разочарованными и грустными, что я счел своей обязанностью угостить всех жирным ужином и пообещал им небольшое вознаграждение за напрасную дорогу.

Деревенские мясники продали мне полбыка; но когда я вынул кошелек, чтобы расплатиться, Ионатан, до сих пор сидевший задумчиво и рисовавший на песке разные цифры, вскочил. Целый поток ругательств излился на голову мясника, и Ионатан заплатил ему только треть цены, которую тот требовал с меня. Торговец индус доставил нам рис, бобы, маисовую муку и сало, в то время как мои пятнадцать негров примеряли в глубине его лавки обещанные мной ботинки. По крайней мере десять человек из них никогда не носили такой обуви, и некоторые явились ко мне с двумя правыми или двумя левыми башмаками, или же просто надевали их наоборот, правый ботинок на левую ногу, а левый — на правую. Все тридцать одеял взял на себя Ионатан, потому что одеяло слишком соблазнительная, вещь для негра.

— Подумай, господин, — сказал Ионатан, — они все славные люди, но ведь может случиться, что кто-нибудь из них ночью заболеет и внезапно уйдет домой, а из-за своей больной головы он может забыть оставить одеяло.

Для тех двух-трех дней, которые нам предстояло провести на горе, я отрезал кусок мяса весом в тридцать килограммов и повесил его перед палаткой. Оставшееся мясо, по крайней мере сто килограммов, пошло в лагерь носильщиков. На другое утро не осталось даже такого кусочка, который мог бы насытить ворону.

Свежий, необычайно легкий и приятный ветерок весело развевал знамя над головой Ионатана. В темно-зеленых, освещенных солнцем склонах горы стократным эхом отдавались песни наших носильщиков, когда мы поднимались вверх по узким, в один фут шириной, тропинкам, идущим в глубокой тени банановых и апельсиновых деревьев. Что за чудо красоты и плодородия эта страна джаггов! Хижины с толстыми остроконечными крышами, в зелено-золотом сумраке банановых рощ, казались таинственными. От стен хижин до бананового леса только два шага, но даже на этой узкой полоске растут дынные и апельсиновые деревья, а под ними сладкий картофель и тыквы. По стенам хижин вьются толстые стебли, и огурцы длиной в человеческую руку свисают в отверстия низких дверей.

Особо крутые холмы, плохо поддающиеся дренажу, оставлены под маленькие луга. Они дают сено и траву для молочного скота ваджаггов, единственного племени, держащего скот в хлеву на сухом корму в восточной Африке.

Иногда между бананами встречается полоска земли, засаженная несколькими десятками кофейных деревьев. Продавая их урожай, джагга покупает себе сало, рубаху или материю для одежды, а остатком выручки платит налог за хижину. Все остальное, необходимое ему, он производит сам.

А прежде всего ему необходимы бананы; они его хлеб и первейшая насущность. Он знает их несколько дюжин сортов; некоторые сорта отваривают как овощи, некоторые пекут; другие сорта сушатся и из них приготовляется мука, а есть сорта, которые джагга съедает как лакомство. Некоторые бананы идут на корм скоту, другие употребляются для приготовления пива довольно хорошего качества, производимого в больших количествах.

Чудесные листья бананов, блестящие при свете тропического солнца и развевающиеся при малейшем ветерке, точно нежные шелковые ленты, приносят разнообразнейшую пользу. Кроме того, что они с мягким шелестом бросают на красную вулканическую землю дорог густую пальцевидную тень, они доставляют джагги настил для крыш, обшивку для стен, материал для плетения корзин и мешков, в качестве лыка для всевозможных плетений и связываний. Из них же приготовляют удивительную материю для непромокаемых пальто и зонтов от солнца. Но даже на этой необычайно плодородной почве негру ничто не дается без напряженной работы. Все его благополучие зависит от искусственного орошения, и эти, так называемые, дикари достигают в проведении орошения и в усердном постоянном его поддержании действительно достойных изумления результатов.

После двухчасового пути мы оставили позади себя возделанную часть горы и погрузились в зону девственных лесов. Здесь мы могли наблюдать с каким умением улавливался малейший родничок, спрятанный под папоротниками и мхами, и проводился по бамбуковым трубам вниз через крутые склоны, глубокие пропасти. Из многочисленных маленьких источников вода проводилась через тщательно оберегаемые рвы по узким каналам на плантации.

Нас поразил резкий контраст между светлой, приветливой, плодородной местностью, которую мы только что прошли, и угрюмыми, безжизненными, погруженными в меланхолическую тишину девственными лесами, в которые мы теперь вступали. Как будто мы с экватора неожиданно попали прямо в Лапландию.

Внезапно Томи Балдан остановился. Втягивая носом воздух, он воскликнул: «Там слоны!» и указал рукой направо. Сейчас же замолкла болтовня наших носильщиков, они остановились у поворота дороги и с опаской начали поглядывать на ложбину, тянувшуюся вверх по косогору; она была прямая, как стрела, точно ее проложили тут посредством полдюжины паровых катков.

— Тембо, бана, винги зана! (Слышишь, господин, слоны, их очень много!) — сказал вполголоса толстый носильщик моей камеры и до того смешно стал вращать белками своих глаз, указывая на ложбину, что обе девушки покатились со смеху.

Ионатан испуганно повернул к ним голову, услыша непочтительные звуки вблизи их величеств слонов, и, упав на колени, разразился молитвой, которой его обучили миссионеры. Меня возмутила эта идиотская набожность; я не дал произнести даже нескольких слов, толкнул в спину, распорядился сделать остановку и принести дров для приготовления кофе. Томи кофе не пил. Ему, как сыну одного из величайших охотников Африки, хотелось помчаться вслед за слонами. И до самой хижины Бисмарка Томи с огорчением уверял меня, что сегодня он впервые в жизни увидел слона, который мог бы дать более ста кило слоновой кости, и что он не мог застрелить это животное потому, что проклятые англичане объявили эту гору запретной для охоты. Так как я защищал «проклятых» англичан и находил их постановление целесообразным, мы горячо спорили в продолжение всего пути к хижине Бисмарка, и Томи до следующего утра со мной больше не разговаривал.

Хижину мы нашли в ужасном состоянии: пол был местами проломлен, а местами сгнил; крыша ввалилась, столы, скамьи и ставни были сожжены взамен дров, глиняная печурка была наполовину разрушена, а железная плита украдена. Уже при первом моем подъеме я провел здесь ночь, замерзая от холода даже при закрытых окнах и дверях и при сухой погоде. Сейчас же лило как из ведра, и сквозь все отверстия и щели проникала отвратительная, пронизывающая сырость. Небольшое количество дров, находившееся в хижине, ушло у нас на варку пищи, а все, что росло снаружи, так же годилось для топлива, как мокрая губка. После полуночи все мы наконец отрешились от всякой попытки выспаться; мы сидели закутанные в пальто и одеяла и старались поддержать смехотворно крошечное пламя сгнившей половицей. В лесу безудержно лило и шумело, и плотный, холодный туман пронизывал наше неуютное жилище. Я благословлял изобретение твердого спирта, так как не будь его, нам пришлось бы пуститься в путь в эту холодную сырость даже без завтрака. Дождь безнадежно лил, и мы получали его, так сказать, из первых рук, потому что края тучи задевали за верхушки деревьев, при малейшем ветре вода струилась потоками прямо на голые спины носильщиков. Но они переносили это с той же невозмутимостью, как и обезьяны, всю ночь не перестававшие причмокивать, хохотать, громко кричать.