Рене Ахдие – Ярость и рассвет (страница 3)

Единственная

Сокол парил в выцветших полуденных небесах, ловя потоки воздуха и вглядываясь в заросли. При малейшем признаке движения хищная птица складывала крылья и сизо-серой молнией падала на добычу, выставив лапы с острыми когтями.

Вскрикивающая, покрытая шерстью жертва не имела ни малейшего шанса ускользнуть.

Вскоре послышался приближавшийся стук копыт. Взметнув клубы песка, двое всадников остановились на почтительном расстоянии от сокола и его добычи.

Первый из мужчин, сидящий верхом на лоснящемся темно-гнедом арабском жеребце породы Аль-Хамса, отвернулся от солнца, вытянул левую руку и тихо свистнул.

Сокол вскинул голову, прислушиваясь, и снова взмыл в небо, подлетел и опустился на руку наездника, крепко впиваясь когтями в мангалу[4] – кожаную манжету, закрывающую его предплечье от запястья до локтя.

– Будь ты проклята, Зорайя. Снова заставила меня проиграть пари, – проворчал второй всадник, обращаясь к птице.

Ее владелец ухмыльнулся Рахиму, лучшему другу с самого детства, и заявил:

– Хватит жаловаться. Сам виноват, что никак не можешь усвоить один-единственный урок.

– Тебе повезло, что я такой глупец, Тарик. Никто иной не сумел бы выносить твою компанию так долго.

– В таком случае, – рассмеялся собеседник, – пожалуй, следует перестать обманывать твою матушку, уверяя ее, что ты являешься светочем премудрости.

– Конечно. Твоей-то я никогда и не пытался солгать.

– Неблагодарный. Отправляйся и подними добычу Зорайи.

– Я что, слуга? Сам этим занимайся.

– Хорошо, тогда подержи пока ее, – сказал Тарик и вытянул предплечье с соколом, терпеливо ожидающим на привычном насесте.

Как только Зорайя поняла, что хозяин пытается передать ее, то встопорщила перья и протестующе заклекотала.

– Эта богомерзкая птица ненавидит меня, – воскликнул Рахим и отпрянул.

– Потому что прекрасно разбирается в людях, – улыбнулся Тарик.

– А еще обладает характером склочной старухи, – проворчал его друг. – Клянусь, твоя Зорайя даже хуже, чем Шази.

– Еще одна девчонка с прекрасным вкусом.

– Подобная оценка льстит твоему самолюбию, тебе так не кажется? – покачал головой Рахим. – Учитывая, что им обеим нравишься именно ты.

– Подобные сравнения, скорее всего, и служат причиной того, что Шахразада аль-Хайзуран тебя недолюбливает. Уверяю, они с Зорайей имеют гораздо больше общего, чем моя скромная персона. А теперь прекрати тратить время, слезай со своей чалой и отправляйся за добычей, чтобы поскорее отправиться домой.

Не прекращая ворчать, Рахим спешился и потрепал свою лошадь ахалтекинской породы по шее. Серая шкура блестела на пустынном солнце, как отполированное олово.

Тарик обвел взглядом раскинувшиеся до самого горизонта пески. Пейзаж изредка разбавляли скудные сухие кусты. От этого океана всех оттенков коричневого исходили волны жара, отчего по небу с облаками бежала голубая и белая рябь.

Надежно упрятав добычу Зорайи в кожаную седельную суму, Рахим взлетел в седло со сноровкой молодого вельможи, которого с детства обучали подобному мастерству, и протянул:

– Что же касается пари…

– Нет, только не это, – простонал Тарик, заметив решительное выражение на лице друга.

– Потому что знаешь, что проиграешь?

– Ты лучший наездник, чем я.

– Зато у тебя скакун выносливый. И отец эмир. А еще я уже один раз проспорил сегодня. Дай мне шанс сравнять счет, – настаивал Рахим.

– И долго ты планируешь продолжать эту игру?

– Пока не одолею тебя. Во всем.

– Тогда состязание затянется навечно, – поддразнил Тарик.

– Негодяй, – едва сдерживая ухмылку, бросил Рахим и натянул поводья. – Из-за такого оскорбления я готов забыть о честной борьбе. – С этими словами он пришпорил кобылу и поскакал в противоположном направлении.

– Покажем этому глупцу, – рассмеялся Тарик.

Он подкинул птицу в воздух, прижался к шее жеребца и щелкнул языком, натягивая поводья. Арабский скакун встряхнул гривой, фыркнул и встал на дыбы, прежде чем стремительно броситься в погоню. Из-под копыт вихрем взметнулся столб песка и пыли.

Белая накидка-рида Тарика развевалась, грозя улететь, несмотря на кожаную налобную ленту, крепившую капюшон к голове.

Преодолев последнюю дюну, всадники помчались к окруженной стеной крепости из сырцового кирпича, чьи башни высоко вздымались над песком. Медные купола уже покрылись зеленовато-голубой патиной[5] от времени.

– Сын эмира скачет! – выкрикнул один из сторожевых, завидев Рахима и Тарика, которые стремительно приближались к боковым воротам.

Створки едва успели распахнуться, скрипя железными петлями, как оба всадника пронеслись внутрь. Слуги и мастеровые разбегались с их пути. Наземь полетела корзина с хурмой, и все содержимое рассыпалось в разные стороны. Пожилой мужчина выругался вслед юнцам и с трудом наклонился, чтобы подобрать своевольные оранжевые плоды.

Не заметив устроенного погрома, молодые вельможи остановили лошадей в центре большой площади.

– И каково это – проиграть глупцу? – издевательски поинтересовался Рахим, его темно-голубые глаза победно сверкали.

Тарик улыбнулся уголком губ, спрыгнул с седла и сбросил за спину капюшон риды. Затем провел рукой по непокорной волнистой шевелюре. Из спутанных прядей ему на лицо посыпался песок, заставив юношу заморгать, отражая внезапное нападение пустыни.

За его спиной раздался ехидный смех Рахима.

Тарик наконец разглядел перед собой служанку, которая поспешно отвела глаза и покраснела. Поднос в ее руках задрожал, и стоявшие на нем серебряные стаканы с водой зазвенели.

– Благодарю, – улыбнулся сын эмира, беря один из них.

Румянец служанки стал еще гуще, а дребезжание усилилось.

Рахим подошел ближе, забрал оставшийся стакан и кивнул девушке, которая тут же развернулась и бросилась прочь со всех ног.

– Вот ты увалень, – упрекнул друга Тарик, толкая его плечом.

– Полагаю, бедняжка немного влюблена в тебя. Так что тебе следует возблагодарить судьбу за сей щедрый дар после демонстрации такой бездарной верховой езды.

Проигнорировав выпад Рахима, Тарик обернулся, разглядывая площадь. Справа от себя он заметил пожилого слугу, который собирал рассыпанную хурму, и устремился к нему на помощь. Встав на одно колено, юноша принялся складывать оранжевые плоды в корзину.

– Спасибо, сагиб, – с поклоном поблагодарил мужчина, прикасаясь кончиками пальцев правой руки ко лбу жестом почтения.

Взгляд Тарика смягчился. В тени серебристая радужка казалась особенно выразительной: светлый оттенок возле зрачка постепенно переходил в пепельно-серый по краям. А длинные угольно-черные ресницы еще больше подчеркивали необычные глаза. Широкий лоб придавал юноше суровый вид, но впечатление смягчала улыбка, редко сходившая с губ. Дневная щетина затемняла квадратную челюсть, привлекая внимание к изящным и симметричным чертам лица.

Тарик кивнул пожилому мужчине, в свою очередь используя уважительный жест.

Над их головами Зорайя оглашала небеса пронзительными криками, требуя немедленного внимания. Ее хозяин покачал головой с притворным неодобрением и громко свистнул. Птица тут же устремилась вниз с диким клекотом, который распугал оставшихся на площади людей, опустилась на мангалу протянутой руки Тарика и принялась чистить перья, пока тот нес своевольную питомицу в клетку, чтобы покормить.

– Ты не находишь, что Зорайя немного… избалована? – поинтересовался Рахим, наблюдая, как сокол молниеносно расправляется с целой полоской сушеного мяса.

– Она лучшая охотничья птица во всем халифате.

– Как по мне, так этой треклятой твари простят даже убийство. Ты этого дожидаешься?

До того как Тарик успел возразить, в арочном проеме ближайшего здания появился советник отца.

– Сагиб? Эмир желает видеть своего сына.

– Что-то случилось? – нахмурился юноша.

– Из Рея недавно прибыл гонец.

– И все? – хмыкнул Рахим. – Вряд ли очередное письмо от Шази достойно послужить причиной для столь официального приглашения.

Тарик внимательно вгляделся в лицо советника, отмечая глубокие морщины на лбу и нервно стиснутые пальцы.

– Так что произошло?