Рене Ахдие – Роза и кинжал (страница 43)

В этом он был уверен.

А потому собрался с силами и вошел в шатер.

Ирса сидела рядом с неподвижно лежащей сестрой. Тусклое золотистое мерцание единственной восковой свечи едва обрисовывало силуэты обеих девушек на фоне зияющей тьмы.

Халиф отсутствовал.

– Тарик, – кивнула Ирса, бросив на вошедшего юношу встревоженный взгляд.

– Где он?

– Отправился умыться несколько минут назад, – тихо отозвалась она, поднимаясь на ноги. – Я только что напоила Шахразаду успокоительным отваром, чтобы она могла поспать. – Ирса нервно посматривала на вход в шатер, смущенно потирая плечо. – Не следует ее тревожить, оставаясь здесь. Кроме того, Халид… то есть халиф скоро вернется… – она осеклась, но скрытое за невысказанными словами послание было ясно.

– Значит, она спит? – уточнил Тарик, проигнорировав предупреждение, хотя и знал, что Ирса сделала его из лучших побуждений.

Та кивнула.

Подавив утомленный вздох, Тарик сел рядом с собственной постелью, которую сейчас занимала Шахразада. Она лежала на животе, щекой на его подушке. Рану покрывала лечебная припарка.

Ирса опустилась на колени с другой стороны и бросила на сына эмира отчасти сочувственный, отчасти раздраженный взгляд.

Лишь спустя несколько минут Тарик нашел в себе силы посмотреть на нее прямо.

– Я очень сожалею о случившемся, Сверчок. Пожалуйста, поверь – мне бы и в голову не пришло ранить Шахразаду.

– Мне прекрасно это известно. Но извиняться следует не передо мной, – тихо отозвалась Ирса.

– Я знаю.

– Раз так, думаю, мудрее всего сделать выводы из совершенного и в будущем поступать осмотрительнее, – с этими словами она собрала в мешочек травы, из которых заваривала сестре чай, и отошла от ее постели.

Тарик взял Шахразаду за руку и переплел их пальцы, как делал много раз до того. Кожа ее ладоней казалась мягкой, не считая образовавшихся за годы тренировок мозолей. За годы, которые он провел рядом, подбадривая и поддерживая в желании бросить вызов судьбе. В желании стать не просто чьей-то женой, как ожидалось, а требовать всеобщего внимания, куда бы ни пошла, как умела только Шахразада. С того дня, как Тарик осознал, что для него в мире существует только одна девушка – и так будет всегда.

Только она одна. Навечно.

Даже понимая, что поступает неправильно, Тарик не удержался и нежно провел большим пальцем по коже Шахразады, так как знал: вряд ли когда-то еще выпадет шанс до нее дотронуться, что так отчаянно хотелось сделать.

В последний раз.

– Прости меня, Шази-джан, – прошептал Тарик. – Если бы я мог повернуть время вспять, то никогда бы не выстрелил, ни за что на свете. И лучше бы сам вместо этого умер тысячу раз. – Он опустил голову так, что они едва не соприкасались лбами. – Когда мне показалось, что ты погибла, то был готов на все в обмен на твою жизнь. Не могу передать, насколько сожалею о своем поступке, любовь моя. Я не в состоянии позабыть о ненависти, как сумела ты, но клянусь в следующий раз прислушаться к тебе, какими бы неприятными ни счел твои слова. Обещаю, что прислушаюсь, Шази. – Тарик выпрямился, потом склонился, чтобы поцеловать спящую девушку, и прошептал на ухо, нежно отводя от ее лица непокорную прядь: – Жизнью клянусь, что никогда больше ты не пострадаешь от моей руки.

Приглушенное восклицание из дальнего угла заставило Тарика вскинуться и резко обернуться. Ирса аль-Хайзуран с застывшей гримасой ужаса смотрела на вход в шатер.

В проеме стоял халиф Хорасана.

И наблюдал за разворачивающейся сценой.

Тарик не смог прочитать на лице соперника ровным счетом ничего. Ни намека на эмоции. Ни малейшего признака, что он слышал хоть слово.

Спустя пару мгновений халиф медленно прошел внутрь, все так же неторопливо подобрал лук с двойным изгибом и колчан со стрелами, опустил на лицо капюшон риды и направился наружу, так и не произнеся ни слова.

Тоже молча Тарик последовал за ним в пустыню.

Там халиф остановился, вручил спутнику лук со стрелами, отошел на двадцать шагов и обнажил свой шамшир, одним плавным движением разделив клинок надвое. И все это проделал спокойно, как спокойно бывает при затишье перед бурей.

– Три стрелы, Тарик Имран аль-Зийяд, – произнес противник негромко, однако его бесстрастные слова каким-то образом без усилий далеко разнеслись по воздуху. – И три выстрела. Никто не станет тебя останавливать. Никто не будет меня защищать. Воспользуйся тремя шансами закончить начатое возле колодца.

– Почему именно тремя? – поинтересовался Тарик, подражая безразличному тону собеседника и одновременно вскидывая колчан со стрелами на плечо.

– Один я должен тебе за твою двоюродную сестру. – Халиф воткнул один из клинков в песок перед собой так, что украшенная драгоценными камнями рукоять закачалась, блестя в лунном свете, другим же описал сверкнувшую дугу. – Второй – за тетю. И последний – за потерянную любовь.

Взгляды противников встретились и скрестились.

Даже на расстоянии странные глаза халифа мерцали, как у потустороннего существа.

– Но когда ты потерпишь неудачу – а ты непременно ее потерпишь, – поклянешься никогда не повторять того, чему я только что стал свидетелем.

– Неужели ревнуешь? – не удержался от усмешки Тарик, и эхо его громких слов разнеслось над холодными песками.

В небе плыли светло-фиолетовые облака: достаточно быстро, чтобы привлечь внимание, но слишком медленно, чтобы вызвать серьезное беспокойство.

Завтрашняя буря разразится без предупреждения. Если разразится вообще.

– Ревность – слишком мелочное, детское чувство, – отозвался халиф, молниеносно перебрасывая оставшийся клинок из правой руки в левую плавным, текучим движением. – Я не испытываю ревности. Только ярость.

Тарик помедлил. Слова противника противоречили его действиям. Неужели наконец удалось обнаружить его слабость? Нечто, что делало его не чудовищем, а человеком?

– Опасаешься меня, Халид ибн аль-Рашид?

– Раньше, возможно, так и было, – отозвался халиф после секундного колебания, которое говорило больше, чем слова. – Но ты дождался, пока Шахразада заснет, чтобы к ней прикоснуться, и этот факт указывает: она бы не одобрила подобного поступка. Поэтому ты никогда больше не проявишь такого неуважения к ней. И ко мне.

– Я не желал оскорбить Шази. – Тарик с тяжелым вздохом качнул луком. – И больше не пытаюсь вернуть ее. Так как знаю, что в этом сражении уже проиграл.

– Однако по-прежнему стремишься убить меня, – утвердительным тоном произнес халиф и снова взмахнул саблей.

– Конечно, – решил все же ответить Тарик.

– Тогда можешь воспользоваться предоставленным шансом.

– Зачем? Ты же сам сказал, что я потерплю поражение.

– Так и будет. – Халиф быстро выдернул из песка второй клинок и крутанул обоими в воздухе. – Глупо думать с твоей стороны, что я решу сражаться в битве, которую не способен выиграть.

– Поэтому ты все никак не осмелишься выступить против меня на поле боя, высокомерный ублюдок?

– Отчасти, – криво ухмыльнулся соперник.

– И каковы же другие причины? – Тарик достал из колчана стрелу.

– Я пока не знаю своих врагов в лицо, сын эмира аль-Зийяда. И не горю желанием сражаться с неизвестным противником, в отличие от тебя.

– Я прекрасно знаю, кто ты такой, – прорычал Тарик.

– Нет. Ты только считаешь, что знаешь, кто я такой.

– Возможно, тебе стоит приложить усилия и переубедить меня.

– Возможно, мне действительно стоит так поступить, – не стал спорить халиф, описав обеими саблями изящные дуги. – В твоем распоряжении три стрелы. Целься как следует.

Тарик сделал глубокий вдох и натянул тетиву.

Нужно метить в сердце этому подонку. Какими бы пафосными заявлениями он ни разбрасывался, никто не способен уклониться от трех стрел, выпущенных друг за другом. В лучшем случае удастся отпрыгнуть от одной и сбить саблей вторую, если действовать очень быстро. Но последняя настигнет наверняка.

Не настолько хорошо этот юнец обращается с клинками. Да и никто не в состоянии провернуть подобный номер. Одна мысль об этом смехотворна. Соперник просто пытался сбить Тарика с толку своей самоуверенностью. Шахразаде такая же тактика постоянно доставляла проблемы.

В этом отношении они с халифом походили друг на друга.

Оба заносчивые. Дерзкие.

Однако, как ни странно, непоколебимо уверенные в своих убеждениях. И благородные.

Нужно целиться в сердце этому подонку и убить его. Ради Шивы. Ради тети.

Ради себя.

Вспыхнувший в груди гнев заставил Тарика оттянуть тетиву еще сильнее, к самому уху. Он ощущал привычную мягкость оперения между пальцами и будто наяву слышал шепот ветра, обещавшего положить конец страданиям.

Необходимо лишь решиться. Все получится. Высокомерие халифа-юнца делает того слабым. Заставляет считать, что Тарик не способен на жестокость. Что он не обладает нужными навыками.