Рэндалл Коллинз – Насилие. Микросоциологическая теория (страница 28)

Все это дает ключ к разгадке довольно непоследовательного соотношения между гневом и насилием. Грамотное применение оружия в большинстве случаев не сопровождается гневом. Эта эмоция действенна лишь в тех ситуациях, где требуется применение серьезной мускульной силы, да и то, скорее, для того чтобы добиться подчинения, а не с целью причинить реальный вред противнику. Гнев выходит наружу там, где нет или почти нет конфронтационного страха – в находящихся под контролем ситуациях, когда противник уже подчинен, или в совершенно символических конфронтациях, где отсутствует схватка, а вместо этого соперники демонстрируют свои позиции или выпускают пар29. Ирония заключается в том, что в мирной жизни гнева, вероятно, больше, чем в реальных сражениях.

Постановка вопроса о том, что именно является базовой наклонностью человека – страх, удовольствие от убийства или нечто иное, – представляет собой неверный путь к поиску объяснения. Лучше исходить из допущения, что все люди в основе своей одинаковы, а то, в каком месте рассмотренного выше континуума окажутся конкретные солдаты, предопределяется динамикой ситуации в течение совершенно конкретных промежутков времени. Те же самые солдаты, которые несколько минут назад неистово убивали беспомощных противников или ликовали от победы, могут делиться пайками со сдавшимися пленными [Holmes 1985: 370–371], а за час до этого они могли находиться в состоянии высокой напряженности, были неспособны стрелять и пребывали в полупараличе. Одним словом, нужно обращать внимание не на лиц, которые совершают насилие, а на ситуации, в которых это происходит, не на людей, испытывающих страх, а на позиции в конкретных ситуациях, в которых испытывается страх, – и так далее по всем направлениям.

Конфронтационная напряженность в насильственных столкновениях с участием полиции и вне военных действий

Те же самые разновидности паттернов, которые демонстрируют важность напряженности/страха во время военных действий, присутствуют практически во всех прочих видах насильственных столкновений. Основное исключение составляют случаи, когда насилие изолируется и ограничивается таким образом, что становится некой опознаваемой искусственной ситуацией – в качестве соответствующих примеров, к которым мы обратимся в главах 6, 7 и 8, можно упомянуть дуэли и насилие во время развлекательных мероприятий. В остальном же «серьезное» насилие в основе своей всегда одинаково. Это можно наблюдать на примере полицейского насилия по таким критериям, как относительно небольшая доля полицейских, которые применяют огнестрельное оружие или избивают подозреваемых; масштабы беспорядочной стрельбы, промахов мимо цели, жертв дружественного огня или среди посторонних лиц; случаи чрезмерной жестокости и наступательной паники.

То же самое относится и к разборкам уличных банд, где преобладающим видом насилия являются стрельба с колес и другие способы нападений в стиле «бей – беги», а также характерно насилие над противниками, находящимися в меньшинстве, в особенности над теми, кто застигнут в одиночку или очень небольшой группой на территории неприятеля. Напротив, когда банды сталкиваются друг с другом в полном составе, конфронтация оканчивается вничью, сопровождаясь жестикуляцией и сотрясанием воздуха.

Аналогичная картина характерна и для массовых беспорядков, в том числе на этнической почве. Как будет показано ниже, насилие в толпе почти всегда осуществляется небольшой группой лиц, которые находятся на переднем крае происходящего, – именно они бросают камни, дразнят противника, сжигают или громят его имущество. Поведение большинства людей во время беспорядков демонстрирует напряженность и страх, выражающиеся в огромной осторожности, а зачастую и в бегстве в безопасное место при появлении признаков контратаки с противоположной стороны. Для «элиты» бойцов из толпы – тех самых, которые находятся впереди, – в целом также характерны определенные проявления страха или по меньшей мере высокая степень напряженности. Общая наблюдаемая модель их поведения – выбегание вперед и отбегание назад – в точности напоминает племенные войны, заснятые на камеру. Бойцы из толпы, участвующие в беспорядках, тщательно выбирают цели, атакуя в тех местах, где противник имеет небольшую численность и находится в совершенном меньшинстве либо беспомощен и неспособен дать отпор. Там, где у их противника имеется серьезная поддержка либо где полиция или другие представители власти демонстрируют явную готовность применить силу, участники беспорядков почти всегда отступают – по меньшей мере в том месте, где складывается такая ситуация30. Возможна и обратная ситуация. На одном из снимков, сделанных в Багдаде в октябре 2004 года (опубликован AP/World Wide Photos), изображен американский солдат с оружием и в бронежилете, однако ему во избежание конфронтации приходится отступать от безоружной толпы иракцев, которая надвигается на него с враждебными жестами. В коллективной атмосфере таких конфронтационных ситуаций импульсы отступления и нападения взаимно переплетаются.

Структура драк один на один, как уже отмечалось, задается напряженностью и страхом. В большинстве поединков между относительно равными по силе соперниками много бахвальства и мало действий, а сами эти действия демонстрируют низкий уровень мастерства. Там, где насилие все же имеет место, оно происходит потому, что сильные нападают на слабых – сторона, имеющая значительное численное преимущество, атакует изолированных жертв, внушительно вооруженные люди нападают на безоружных, а более крупные и мускулистые избивают противников меньшей комплекции. Впрочем, в таких драках тоже часто проявляется отсутствие мастерства: их участники наносят неточные удары, в результате чего возникают специфические для мирной жизни версии дружественного огня и попадания по непреднамеренным целям. Такое случается и в поединках на кулаках и с применением прочего примитивного оружия.

В нашем распоряжении имеется немного систематических свидетельств неэффективности участников поединков между гражданскими лицами, сопоставимых с данными о доле солдат, которые не стреляют в бою, и точности попаданий в цель во время сражений. Ближе всего к этим свидетельствам оказываются разрозненные данные о полицейских перестрелках, которые напоминают паттерн войны. Информация о том, в каком количестве случаев стрельбы с колес стреляющие промахиваются либо попадают не в того человека, отсутствует. Уильям Сандерс указывает, что не всем участникам уличных банд по нраву охота на соперников, а из тех, кто в этот момент находится в машине, обычно стреляет только один, поэтому соотношение между теми, кто стреляет и не стреляет, при стрельбе с колес, вероятно, составляет один к четырем или меньше [Sanders 1994: 67, 75]. Поскольку смысл нападения из автомобиля заключается в том, чтобы предельно сократить время конфронтации, уровень непрерывности огня очень низок. Наиболее обширные данные по перестрелкам между бандами собрала Дианна Уилкинсон [Wilkinson 2003], чье исследование посвящено лицам, совершившим насильственные преступления в бедных районах Нью-Йорка, населенных афро- и латиноамериканцами. Им было предложено описать различные виды насильственных инцидентов, в которых они участвовали. Из 151 эпизода, в которых присутствовало оружие, стрельба из него велась в 71% случаев, а в 67% из этих последних случаев кто-то был ранен (рассчитано по данным из: [Wilkinson 2003: 128–130, 216]). В ситуациях, когда совершалось избиение, в 36% случаев это был посторонний человек, а не один из участников инцидента, что свидетельствует о высоком уровне дружественного огня31.

Сравнение насилия в гражданской и военной сферах проливает свет еще на один момент. Напряженность/страх является одним из объяснений того, почему лишь немногие солдаты в бою стреляют из своего оружия и демонстрируют относительное неумение попадать в неприятеля. Но могут быть задействованы и другие причины. Одна из них заключается в том, что в сражениях современного типа солдаты рассредоточены по полю боя и ищут укрытие, так что место, где происходит битва, выглядит пустым32; в связи с этим причиной того, что некоторые солдаты не ведут огонь или стреляют мимо, может быть отсутствие видимых целей. Однако эту версию отвергал еще Маршалл, доказывавший, что некоторые солдаты не стреляют и в ситуациях ближнего боя; схожие паттерны обнаруживаются и в истории, если обратиться к массовым стрелковым сражениям домодерной эпохи. Еще более важно то, что в условиях непрерывных боевых действий солдаты часто лишены сна и испытывают физическое истощение – от воздействия природных стихий, иногда от нехватки пищи, а порой от непрерывного шума обстрела и вызванного им эмоционального угнетения [Holmes 1985: 115–125; Grossman 1995: 6–73]. В таких условиях солдаты могут впасть в вялое, зомбированное состояние, из‑за которого они не стреляют или стреляют неточно. Но и гражданские лица в ситуациях, связанных с насилием, как правило, ведут себя аналогичным образом – имеются в виду низкая доля активного участия в подобных ситуациях и значительный объем безрезультатного насилия, – даже в том случае, когда их цели ясны и они не подвергаются продолжительному отсутствию сна, физическим нагрузкам или длительному истощению. Все это подразумевает, что напряженность/страх в ситуации насильственной конфронтации сами по себе определяют исполнение насильственного перформанса вне зависимости от специфических сложностей, возникающих в условиях войсковых сражений.