Рэмси Кэмпбелл – Полуночное солнце (страница 71)

– Смотрите, звезда падает!

Мерцающая крапинка, показавшаяся на миг яркой, как звезда, спускалась с неба, пролетев на фоне крыши. Это оказалась снежинка, одна из множества, лениво падавших на землю.

– Давайте их ловить! – завопил Джонни и побеждал за той, которую заметил первой. – Мама, я поймал ее, – прокричал он.

Эллен увидела, как снежинка опустилась ему на ладонь. Она подошла поближе и изумилась тому, насколько она идеальная, эта пушистая звездочка, сделанная из стекла, и как долго, как ей показалось, она не тает. Маргарет тоже поймала одну, но быстро прихлопнула ее ладонями, чтобы она исчезла. Снежинка Джонни тоже успела превратиться в крупную каплю воды, которую он уронил на землю.

– Я мальчик, который поймал снежинку.

– Это просто сказка, – напомнила Эллен, не понимая, почему сочла это необходимым, и взъерошила ему волосы, заметив его огорчение. – Но отличная сказка, и она полностью наша. Но наша дальнейшая жизнь будет самой лучшей сказкой из всех.

Ветер, похожий на согласный шепот, прошелся по Лесу Стерлингов, когда она впускала детей в дом, и с неба посыпались новые снежинки. На самом деле, они тают на руках детей не дольше обычного, сказала себе Эллен. Она отперла входную дверь и включила свет в прихожей, придумав, чем развеселить Джонни.

– В следующем году, если захочешь, мы попробуем проложить маршрут через весь лес, – пообещала она и вошла вслед за детьми в дом, где их ждала принесенная из леса елка. Она вдохнула теплый воздух, смешанный с хвойным ароматом, и пробормотала вполголоса что-то похожее на молитву, совсем тихо, чтобы дети не услышали: – Пусть это будет Рождество, которое мы пропустили, – попросила она.

Конец

Послесловие

Недостижимые высоты

Некоторые из величайших классиков нашего жанра через страх добиваются от читателя благоговейного трепета. Такие шедевры, как «Белые люди» Мэкена, «Ивы» Блэквуда, «Цвет из иных миров» Лавкрафта – высоты, которые большинству из нас удастся достичь не больше, чем вершины скалы из того жуткого фильма «Фри-соло». Из современных сокровищ это «Церемонии» Т. Э. Д. Клайна, «37-я мандала» Марка Лэдлоу, а также несколько отменных рассказов Томаса Лиготти и Марка Сэмюэлса. На протяжении писательской карьеры мне довольно часто доводилось забираться на подошвы холмов, а время от времени я пытался подняться повыше. «Полуночное солнце» одна из таких попыток, но позвольте мне для начала вспомнить ее предшественниц, некоторые из которых, вероятно, и дали жизнь этому роману.

В тринадцатилетнем возрасте я решил превзойти Мэкена в романе, вскоре заброшенном. Самый «мэкеновский» пассаж, абзац, растянувшийся на несколько страниц, на самом деле, был там образчиком выразительной немногословности. Моя первая из опубликованных книг представляла собой серию тирад в духе космических видений Лавкрафта, только большинство из них явно остались привязанными к земле. Даже межпланетные сцены в «Насекомых с Шаггаи» не дотягивали до подлинной инопланетности. Позже я попытался спасти Глааки из обыденной писанины, в которую его заточила моя подростковая фантазия, и сочинил трилогию, оказавшуюся более значимой для Даолота. Не думаю, что мой коррелят Эррол Андерклифф высоко оценил бы пример «Человека, вмешивающегося в чужие дела», написанного, как я не без причины предполагаю, в ответ на ту первую мою книгу, и потому за космические темы я не брался лет десять. Следующей попыткой стала «Буксировка», предоставлявшая некоторый простор для творчества, а еще через три года появился «Голос пляжа», который довольно удачно ткнул пальцем в бесконечность. До меня доходили мнения, что «Образчик» («The Pattern») затрагивает тему космоса – возможно, так оно и есть. Если «Паразит» («The Parasite») затрагивает, то космические аспекты в нем замаскированы обилием тривиальных подробностей, вплоть до велосипедов, которые я раздал героям, потому что у меня самого был когда-то такой. А «Голодная луна» действительно создает напряжение, где-то между неохватным ужасом и рядовыми страхами, однако не дотягивает до развязки.

Мне кажется, я сознавал все эти промахи, когда приступал к работе над «Полуночным солнцем». Подозреваю, я воспринял задачу с необычайной серьезностью, раз уж процесс затянулся на несколько лет. И, несомненно, одним из источников вдохновения стал фильм «Белые ночи», снятый в 1985 году Тейлором Хэкфордом. Я присутствовал на его закрытом просмотре для прессы и почерпнул там заглавную идею, однако писать начал только в конце 1988 года. Эта книга, безусловно, стала самой трудной из написанных мною, и к Пасхе 1989 года я был настолько недоволен своими успехами, что меня подмывало все бросить. Взяв с собой рукопись в поездку на Джерси, я вычитывал ее по утрам, и тогда убедился, что стоит продолжить. Подозреваю, корень моих проблем заключался в сознательном отказе от любого физического насилия, даже от самой угрозы насилием. И если в моих следующих романах я обходился без этого, то так получилось само собой.

Я перечитал книгу, чтобы написать это послесловие. Спустя тридцать лет я так плохо помнил ее, что словно читал книгу какого-то другого автора. Большое видится на расстоянии, и она показалась мне куда более успешной, чем я запомнил. Я ведь успел позабыть, что благоговейный трепет и ужас, а не просто результат их воздействия, должны были стать главной темой. Ныне покойный, великий Джоэл Лейн был поражен отсутствием любого опознаваемого зла и неприкрытых социальных метафор и выразился по этому поводу так: «Всеобъемлющий смысл в бездонном неведении». В своем благожелательном отзыве С. Т. Джоши интерпретировал финальный переворот в чувствах Бена как символ моего автобиографического отхода от Лавкрафта и переключения интересов на человеческое (или, как мог бы выразится сам Лавкрафт по этому поводу, превращение в «землечёта»). Спустя несколько лет Марк Сэмюэлс обратил внимание, на какую историю похожа моя, хотя сам я того не сознавал. В конце концов, моей книге предшествовал один знаменитый роман, где отец семейства становится все более одержимым и превращается в настоящее зло для родных, и при этом все они находятся в снежном плену. Наверное, в глубине сознания очень хотелось ухватить неподдающееся четкому объяснению видение, которое возникло в воображении после первой же встречи с простым словом «Сияние», хотя изначально Стив назвал свою книгу «Свет» (и по вполне понятным причинам изменил).

Я с облегчением понял, что по вводной части «Полуночного солнца» совершенно не заметно, каких усилий она стоила. В первом варианте она была до неприличия многословной, и, наверное, по этой причине в том числе, весь ее запал угасал задолго до конца восьмой главы. Например, женщина-полицейский, у которой во второй главе опубликованного варианта осталась половина предложения, подробно расспрашивала Бена: «Сколько поездов ты сменил? Моя дочка, она твоего примерно возраста, очень бы тебе позавидовала. Она, видишь ли, обожает поезда. У нее на чердаке целая коллекция. Хочет, когда вырастет, стать машинистом…» Конечно, все это обрисовывает характер персонажа, но при этом тормозит движение. Основные части тоже были избавлены от словесного балласта. Так, в пятой главе Миллиганы отправлялись вместе с мальчиками на автомобильную прогулку в выходной, машина ломалась на открытой местности в разгар сентябрьского вечера, и Бен отходил от нее:

Бен не собирался уходить далеко – ровно настолько, чтобы свет фар не мешал смотреть на небо. Дойдя до поворота дороги, он бросил взгляд назад. Машина осталась дальше, чем он думал, с этого места он видел только изнанку капота между силуэтами родителей Доминика. Свечение, над которым они склонились, было словно костер, к которому жалось племя, и Бен подумал, что он единственный отважный его член, решивший отправиться в неизведанную темноту. Он шагал, уставившись в землю, чтобы, как ему казалось, видеть, куда ступает, но сейчас он осознал, что попросту оттягивает момент, когда придется поднять голову. Как только его закрыла от машины живая изгородь, он заставил себя взглянуть на небо.

Ему показалось, он выпал из этого мира. Тьма будто бы потянулась к нему сонмом звезд, потянулась к нему светом, таким же холодным, как и пространство между звездами. Он вроде бы даже почувствовал, как именно движется к нему свет, немыслимо стремительно и при этом медленнее, чем снежинки на фоне бесконечного времени. Он понял, что дрожит всем телом, однако ощущение оказалось каким-то слишком далеким, чтобы вернуть его мыслями на землю. Он уже не понимал, где находится, знал только, где обязан быть сейчас – и как будто уже оказался там, – в Старгрейве. И в то же время, из-за безграничности космоса, окружавшего его, казалось, никакой спешки нет. Старгрейв точно может подождать, пока Бен не станет старше, раз уж там скрыто нечто, способное вот так до него дотянуться.

Достаточно проникновенно и в тему, но при этом до крайности многословно, подумал я тогда и считаю так до сих пор, хотя несколько предложений из этого первого варианта пригодились в переработанном виде. Три из них я перетащил в седьмую главу, где они оказались гораздо уместнее. Шестая глава начиналась с туманных абзацев вместо нынешнего краткого и ясного вступления, да и в целом в первом варианте все происходило значительно медленнее. Я прекрасно помню, как после первой главы повествование стало увлекать меня все меньше, и мне удалось вернуть ему энергию, только сократив текст и, как я надеюсь, улучшив его в процессе переписывания. Сказка о ледяных духах, которую Бен рассказывает в шестой главе, подстегнула мое воображение, зато «рождественская» глава распухла, и пришлось ее урезать. Эпизод с Эдит Дейнти остался по большому счету нетронутым, но при этом он оказался тем самым моментом, с которого я подумывал забросить книжку.