Рэмси Кэмпбелл – Полуночное солнце (страница 37)

– Голли! – пронзительно выкрикнула она и услышала, как пес гавкнул в ответ.

– Подожди! – крикнула она и побежала на звук, увязая в хвойной подстилке. Облачка пара от дыхания и мелькание света и тени мешали бежать. Когда Голиаф снова залаял, она увидела его среди деревьев в сотне ярдов впереди. – Стой! – сипло приказала она и вытянула руку в перчатке, отчаянно желая ощутить в ней поводок.

Он почти исполнил ее приказ. Ей оставалось всего несколько ярдов, когда он сорвался с места. На этот раз он остановился, заметив ее, но всего на секунду.

– Плохой мальчик, стой! – выкрикнула она и устремилась следом, отбиваясь руками от веток деревьев, которые росли теперь ближе друг к другу, и их стало так много, что снежные шапки на них совершенно не пропускали солнечный свет. На этот раз Голиаф явно дожидался ее: когда он обернулся на хозяйку, вид у него был испуганный. Только она кинулась за поводком, как он снова дернулся вперед, но остановился, оставаясь в пределах видимости, и бока у него тяжело вздымались.

– Мы не играем, – простонала она и тут же поняла, что он так и не думает. Должно быть, он знает, куда идет – наверняка он выводит ее из леса, – только почему он не может подождать, пока она возьмется за поводок? Вероятно, он испуган, если это так, то ради бога, пусть он испугался ее голоса. Она рванулась за ним, задыхаясь и не в силах закричать, от ужаса не глядя по сторонам, а только прямо перед собой.

Эдна сбилась со счета, сколько раз пес останавливался, дожидаясь, пока хозяйка не окажется на расстоянии вытянутой руки. Скоро она совершенно лишилась голоса, легкие горели. Посреди тишины, липнувшей к ушам, внутренний голос в голове непрестанно повторял: «За деревьями лесов не видит». Похоже, это был дух противоречия, последнее проявление себя, попытка вычеркнуть некое знание, способное ее парализовать. Все ее внимание было сосредоточено на Голиафе, однако же она отметила, что контуры деревьев вокруг и снежные шапки, нахлобученные на них, в какой-то момент сделались какими-то неестественными – настолько симметричными, что она боялась приглядеться к ним.

На этот раз Голиаф сорвался с места, когда до него оставалось ярдов двадцать. Она, спотыкаясь, следовала за ним, пытаясь его окликнуть, но получалось лишь открывать рот, словно она тонула. Потом она слабо ахнула, и это был вздох облегчения. Пес остановился почти на верхней кромке леса, над деревьями позади него она угадывала возносившиеся к небу утесы и вересковые пустоши. Наверняка ей померещился тот симметричный лес: деревья, стоявшие между ней и собакой, казались вполне обыкновенными. Как только она выйдет отсюда, то обернется и посмотрит.

Казалось, доберман слишком вымотан, чтобы бежать дальше, или же на этот раз дожидается ее, чтобы показать выход из леса. Если не считать тяжелого дыхания, от которого вздымались собачьи бока, он стоял вполне спокойно, чуть развернув к ней морду.

– Хороший, хороший песик, – сумела прохрипеть она, спотыкаясь на ходу. Она сгорбилась, наклоняясь, спина болела, как гнилой зуб, и намотала поводок на руку.

И едва не выронила его, потому что ее начала бить неистовая дрожь. Она с трудом видела сквозь белую завесу собственного дыхания.

– Идем, Голли, – проговорила она болезненным сухим шепотом, а потом увидела, что он тоже дрожит. Он так замерз, что черная шкура побелела от инея.

В этот миг он закатил глаза, глядя куда-то ей за спину, и она поняла, чего не сумела заметить на дорожке. Все грязные следы, ведущие в ее сторону, еще тогда начали замерзать, на них сверкала ледяная корка, поскольку то, что заставило собаку бежать, прошло через лес. Голиаф оскалился и зарычал, словно бившая его дрожь обрела звук, и понесся в сторону вересковых пустошей, волоча за собой Эдну.

Она старалась удержаться на ногах и не отставать – альтернатива была слишком жуткой, чтобы хотя бы задуматься о ней. Вот только мир вокруг побелел, не давая разглядеть дорогу, или же виноваты были ее глаза, а лицо так онемело, словно на него натянули несколько ледяных масок. Она бежала вслепую, цепляясь за поводок, стараясь набрать воздуха в грудь, чтобы уговорить Голиафа притормозить и дать ей оглядеться. А потом она упала, распластавшись по земле, и ехать по сосновым иголкам оказалось так больно, что рука разжалась, выпустив поводок. Она слышала, как пес вырвался из леса, а потом на нее навалилась тишина. Лед сковал тело, и ей показалось, что она уже умерла и окоченела. У нее не осталось слов, чтобы защититься от присутствия, которое спустилось к ней, присутствия настолько холодного, обширного и голодного, что, пусть не видя, но сознавая его, она перестала дышать.

Глава двадцать седьмая

Бен, похоже, твердо решил блеснуть в Лидсе. Не успело их семейство пробыть в книжном магазине и двух минут, а он уже очаровал весь персонал, похвалив их за выставленного в витрине «Мальчика, который поймал снежинки», один экземпляр которого как будто покрывала корочка льда из серебристых блесток. После чего щедро одаренная подбородками хозяйка магазина и две ее помощницы, одетые в такие же комбинезоны, как она, отчего казались ее уменьшенными копиями, не знали, чем еще угодить Стерлингам: они тревогой спрашивали, достаточно ли удобны стулья у стола, где предполагалось подписывать книжки, приносили им и Маргарет с Джонни напитки, следили, чтобы все входившие в магазин узнавали о предстоящей раздаче автографов – даже низенький мужчина с покрасневшими глазами, который изо всех сил старался оставаться незамеченным, пока, стоя на цыпочках, тянулся к полке с эротикой. Когда начали подходить посетители, Бен разошелся еще сильнее.

– Это для вас? Как по мне, вы достаточно юны, – сказал он бабушке, пришедшей подписать книгу, которую она собиралась подарить на Рождество внуку. Он болтал с гостями о том, какие книги любят их дети, или, если подходили дети, о приключениях, какие сулят снегопады и удлинившиеся ночи.

– Это наши мама и папа, между прочим, – сообщал Джонни каждому, кто подходил.

Три ученицы Эллен приехали, чтобы купить по экземпляру каждой книжки, но то был, несомненно, звездный час Бена, и она была счастлива за него.

В конце очереди стояли репортер и фотограф из местной газеты. Репортер хотел только убедиться, что они живут достаточно близко, чтобы играть какую-то роль в жизни местного сообщества.

– Давайте и ваших детишек в кадр, чтобы подогреть интерес, – сказал фотограф, и Бен обнял их так крепко, что Эллен охнула. Когда фотограф сказал: – Снято, – Бен продолжал их обнимать еще несколько секунд, как будто боялся отпустить.

После того они прогулялись по городу, где вовсю шла подготовка в Рождеству. Хотя Джонни уже начал сомневаться в реальности Санта-Клауса, он захотел навестить его воплощение. Бен с Эллен повели детей в большой универмаг и остались дожидаться у грота, украшенного вечнозелеными пластиковыми растениями, откуда тоненький голосок исторгал рождественские гимны, пока Джонни стоял в очереди, а Маргарет самостоятельно отправилась взглянуть на одежду, чувствуя себя совсем взрослой.

– Что думаешь? – спросила Эллен у Бена. – Мы хорошо начали?

Он, кажется, был озадачен жиденьким пением, растекавшемся в воздухе.

– А ты довольна? – спросил он.

– Мне кажется, для новичков мы справились неплохо.

– Если ты довольна, то я тоже.

– Гораздо важнее, что и книжный магазин, и публика были тобой очарованы.

– Ты считаешь, мир ко мне готов? Куда бы я ни направился, вокруг меня всегда будут дети? Бен Стерлинг, магнит для воображения, Крысолов коллективного бессознательного. Мифы оживают, пока вы ждете, сказки, которые вы позабыли, заново рассказываются, мечты воплощаются, пока вы придвигаетесь ближе к огню…

Он смотрел за прилавок с косметикой на свое отражение, обрамленное сезонными блестками, и Эллен поняла, что он едва сознает ее присутствие, если сознает вообще, вероятно, укрывшись за стеной почти автоматических ответов, подготовленных для посетителей книжного магазина.

– Просто выложись по полной во время своего турне на следующей неделе, – посоветовала она, – а там уже и Рождество.

– Вот это уж не моя ответственность.

– Как, а кто же тогда сделает особенным наше первое Рождество в Старгрейве? Я имею в виду, для нас четверых.

– Я уверен, следующий год весь будет особенным.

Из грота вышел Джонни, и, судя по улыбке до ушей, ему было что рассказать родителям. Эллен он в этот момент показался особенно похожим на отца, и ее захлестнуло волной любви к ним обоим. Бен иногда тоже так улыбался, словно маленький мальчик, готовый поделиться каким-то секретом, и она надеялась, что он останется таким всегда. Он по-прежнему был тем человеком, в которого она влюбилась, и она просто не имеет права чувствовать себя одинокой, если изредка этому человеку приходится замыкаться в себе.

– И что же там было смешного? – спросила она.

– Рождественский дед все время шмыгает носом, – хихикнул Джонни, – и мальчик, стоявший передо мной, спросил, не нюхает ли он клей, которым приклеена его борода.

– Именно так и можно определить, что он ненастоящий, – пояснил Бен. – Настоящему Санта-Клаусу не нужны химикаты, чтобы ясно все видеть. Он целый год проводит во сне, и ему снится, как он летает над снегами и льдами под звездами, эти сны, словно снежные бури, копятся целый год, и вот когда дни становятся совсем короткими, наступает пора просыпаться.