Рэмси Кэмпбелл – Новый круг Лавкрафта (страница 36)

Однако эти скудные сведения оказались лишь малым ручейком, к тому же отведенным от основного русла подлинной семейной традиции. Треваллены жили в Корнуолле с тех самых пор, когда их предки были вынуждены бежать сюда, спасаясь от наступающих римских армий, — и в Корнуолле они жили до тех пор, пока несколько лет назад не скончались родители Эштона.

Я выслушивал все это с неким непонятным, но растущим беспокойством в душе, ибо что-то в словах моего друга пробуждало во мне смутное, но нехорошее предчувствие. Кроме того, я бы не поручился, что бедный Эштон находился в здравом рассудке. Оставалось только догадываться, что за страшные и странные события преследовали его предков с материнской стороны, однако даже скупые намеки позволяли подозревать, что речь идет о чем-то ужасном и крайне пугающем. Должен признаться, что время от времени меня посещало раскаяние: зачем я не прислушался к просьбам и оставил тихие долины Йоркшира, где бы и по сей день мог бы пребывать в спокойствии и безмятежности?

В Пензанс мы прибыли еще до темноты. Машина Эштона стояла у вокзала — там, где он ее и оставил утром прошлого дня. Солнце село где-то через полчаса, однако этого времени оказалось достаточно, чтобы рассмотреть окружающий ландшафт. Мы ехали по узким, извитым дорожкам вдоль оскалившегося камнями побережья. Выезжая из города, я ожидал увидеть пейзаж, сходный с тем, что встречал меня в родных местах на севере Англии. Однако, приглядываясь к низким, словно сгорбившимся холмам и вересковым пустошам с одной стороны и отвесным утесам с другой, трудно было не заметить разницы.

Нет, взятые по отдельности, вересковые поля, холмы и океан казались совершенно обычными. Однако в том, как они соединялись между собой, образуя блеклый ландшафт, затопляемый лучами закатного светила, сквозило что-то странноватое и внушающее беспокойство. Что-то в этом пейзаже не сочеталось — и это неуловимое что-то действовало мне на нервы. Холмы на горизонте, казалось, сошлись слишком тесно — не иначе пытаясь скрыть какую-то неприглядную тайну из далекого прошлого.

Основываясь на впечатлениях, полученных от рассказов Эштона, я ожидал, что друг мой привезет меня в уединенную усадьбу, далеко отстоящую от прочего человеческого жилья. Однако с наступлением темноты мы въехали в небольшую живописную деревеньку, где он остановил авто рядом с двухэтажным домом в конце узенькой улочки чуть в стороне от главной. Подхватив с заднего сиденья чемодан, я последовал за Эштоном через сад, очевидно примечая, что друг мой то и дело оглядывался по сторонам с опаской. В особенности часто он посматривал в сторону какой-то одному ему ведомой точки на горизонте — похоже, что-то его в ней не на шутку тревожило. Я уже хотел было полюбопытствовать насчет столь странной манеры вести себя, однако что-то меня удержало — возможно, нежелание усугублять и без того нездоровое беспокойство, явно владевшее приятелем. И без того представлялось совершенно очевидным: Эштон чего-то боится, и это что-то таится в густеющей темноте вечера. Однако я, сколько ни смотрел по сторонам, ничего пугающего не заметил.

Отперев дверь, он пропустил меня в дом и тут же захлопнул дверь, тщательно провернув ключ в замке. Включив в комнате свет, Эштон усадил меня в кресло, а сам принялся хлопотать у широкого, выложенного камнем камина, готовясь зажечь приготовленные поленья. Я же осматривал комнату, тут же приметив вытянувшийся вдоль стены стеллаж с книгами. Большая часть томов, насколько можно было судить по названиям, непосредственно связывалась с увлечениями моего друга — антиквариатом и историей. Что уж говорить — многие из этих изданий стояли и у меня на полках. Однако попадались и другие книги — о которых я либо ничего не слышал, либо слышал такое, что не добавляло душевного комфорта.

Разложив наконец огонь, Эштон уселся в кресле напротив, весь разрумяненный — то ли от физического усилия, то ли от волнения, — трудно было сказать с уверенностью.

— Вижу, тебе нравится мое книжное собрание, — кивнул он. — Уж поверь — чтобы добыть некоторые издания, мне пришлось попотеть. И изрядно попутешествовать…

Я встал, подошел к полкам и внимательнее изучил развернутые ко мне корешки. Взгляд Эштона, пристальный и странно цепкий, упирался мне в спину — хозяин дома следил за каждым моим движением. Тут и там на глаза мне попадались книги невообразимо древние и редкие — безусловно, если передо мной стояли оригиналы. Многие, как я смог убедиться, развернув их, писаны были поблекшими чернилами на латыни и греческом, другие — на арабском; пожелтевший пергамент истончился от старости до такой степени, что грозил рассыпаться от малейшего прикосновения. И тем не менее, среди выстроившихся на полках фолиантов я не нашел ни единого, писанного на староанглийском.

В ответ на брошенное по этому поводу замечание мой друг быстро, нервно кивнул:

— Я же говорил. Та самая книга — она не здесь.

— А где же? — изумился я, снова устраиваясь в кресле.

Эштон сделал левой рукой странный жест, неопределенно ткнув куда-то в сторону окна:

— Ну… там. Лежит, спрятанная. Чтобы никто не нашел. Завтра поедем. Я тебе покажу.

Меня захлестнул приступ холодного гнева. Ну да, ну да. Мой друг отчаянно нуждался в помощи и даже кое-что разъяснил, пока мы ехали на поезде. Однако меня не покидало ощущение, что Эштон скрывает больше, чем говорит, и я снова весьма пожалел о своем поспешном согласии.

Он поднялся на ноги, но я, не скрывая своих чувств, весьма резко проговорил:

— Стивен, будь добр, объяснись. Ты уже довольно долгое время потчуешь меня слухами и домыслами, касающимися вашей семейной истории. И что же? Ничего из рассказанного тобой не имеет никакого отношения к причине, по которой я решился предпринять столь долгое путешествие. Пойми меня правильно, но то, что ты рассказал, весьма напоминает бред сумасшедшего.

— Мартин, прошу тебя, не суди меня слишком строго, — пробормотал он.

Странное выражение проступило у него на лице, и черты его еще больше заострились. Возможно, то был страх. Или некое внутреннее возбуждение, ищущее выхода наружу. Он наклонился и вцепился в обшивку на спинке кресла.

— Уверяю тебя, некоторая задержка в объяснениях и то, что ты до сих пор не получил полных и исчерпывающих сведений обо всем, связаны с трудностями, кои я испытываю при облечении всех этих весьма тонких материй в слова, смысл которых был бы тебе внятен.

И вдруг, совершенно неожиданно, он поменял тему разговора:

— Однако, мы оба голодны. Позволь мне приготовить что-нибудь поесть. Продолжим разговор после ужина.

Эштон отказался от моей помощи и удалился на кухню в одиночестве. Пока мы ели, за столом сохранялось напряженное молчание. Я все более убеждался в поврежденности рассудка моего друга, а кроме того, меня весьма беспокоило то, что никто не знал, что я нахожусь здесь, в этом доме, в сотнях миль от Йоркшира.

Мы отужинали, хозяин дома прибрал со стола — и лишь после этого решился продолжить беседу. Он все еще заметно нервничал и держался крайне напряженно, однако ему очевидно удалось взять себя в руки. Эштон сидел передо мной у пылающего камина и говорил:

— Большая часть того, что я сейчас поведаю тебе, воистину выглядит как бред сумасшедшего. Однако могу принести торжественную клятву: все это, до последнего слова, истинная правда. Все, что рассказывают о моих предках по материнской линии, все эти легенды о призраках, — все это прекрасно документировано. Впрочем, ознакомившись с ними впервые, я тоже приписал все неуемному воображению суеверных и темных людей. Однако теперь у меня есть совершеннейшая уверенность, что рассказанное — правда, какой бы гротескной она ни казалась.

— Что ж, я готов признать, что бумаги, о которых ты говоришь, действительно существуют, и более того, восходят непосредственно к Средним векам, — задумчиво проговорил я. — Однако учти: писавшие безусловно могли быть уверены в правдивости сообщаемых ими сведений. Но ты, насколько я понимаю, готов принять на веру, что все записанное — не плод суеверного воображения…

— Да, я готов это сделать! — дрожащим от волнения голосом отчеканил Эштон.

И, наклонившись вперед, указал в сторону полок с книгами.

— Уверяю тебя, я изучил тома гораздо более древние, чем эти. Такие, рядом с которыми самые старинные писания с этой полки, — совершеннейший новодел. Я читал книги, писанные за сотни и даже за тысячи лет до нашего времени. Ученые мужи бойко талдычат о «невообразимо древних» цивилизациях Египта и Шумера, словно до них земля не знала ничего другого. Глупцы! Мартин, наша планета стала домом и обителью разумных существ задолго до того, как возникла первая династия Древнего Египта, — настолько давно, что древних египтян и те цивилизации разделяет многократно более длинный срок, чем тот, что отделяет нас от эпохи фараонов! Человечество — вовсе не первая разумная раса, которая заселила землю! Напротив, мы последние в длинной череде ее обитателей!

— Это невозможно доказать, — твердо сказал я.

— А вот поди ж ты — возможно. Да, Мартин. Возможно. Именно это я и хотел рассказать тебе — чтобы тебе стала ясной грандиозность моего недавнего открытия.

И он принялся говорить, и говорил долго, более часа. А я слушал, одолеваемый растущим недоверием. Однако несмотря на естественный скептицизм, питаемый в большой степени сомнением во вменяемости моего собеседника, мое внимание оставалось приковано к его сбивчивой речи — ибо Эштон говорил с непоколебимой убежденностью в своей правоте, и это поистине гипнотизировало.