Рэмси Кэмпбелл – Новый круг Лавкрафта (страница 107)

И тут у меня бешено заколотилось сердце — я просто поверить не мог своим ушам. Но слушать, тем не менее, продолжил: страх, что звучал в голосе деда, действовал на меня гипнотически. Хотя, если рассуждать здраво, дед, похоже, был не в себе, когда это записывал. Чувствовалось, что он дико испуган и боится того, что задумал сделать, однако желание приоткрыть завесу тайны над писаниями Мориса Занна настолько велико, что пересиливало страх перед возможными последствиями. Тут на пленке послышались звуки пощипываемых струн и повизгивания настраиваемых инструментов — судя по всему, как раз тех, что висели в маленькой мастерской рядом с гостиной. Послышались чьи-то неразборчивые реплики, а потом снова заговорил дед:

«Уже темнеет, и мы скоро начнем. Да, мы все немного напуганы, но мы верим, что нам предстоит узнать вещи дотоле неслыханные, и оно стоит того, чтобы рискнуть. Думаю, что мы достаточно подготовлены, чтобы уберечься в случае чего от опасности».

Затем последовала пауза, и еще несколько неразборчивых реплик. А затем голос моего деда произнес: «Ну что, готовы?», и через несколько мгновений из динамика донесся неожиданно нестройный звук множества инструментов. Струны резко щипали, и дергали, и прихлопывали, и эта какофония эхом отдавалась в тишине горной ночи, наступившей в этих краях двадцать пять лет тому назад. В разноголосом треньканье трудно было уловить ритм или мелодию. Струны стрекотали, как насекомые, под пробегающимися по ним в немыслимых арпеджио пальцами, низкие ноты раскатывались, то повинуясь одном такту, то другому, и в общем хоре не прослеживалось ничего подобного на структуру или общую мелодию… во всяком случае, так мне казалось. Я слышал звуки, какие могла бы издавать группа не умеющих играть на инструментах людей, решившая вдруг изобразить оркестр, — и это вовсе не походило на сложное плетение нот и ритма, обладающее нездешними силой и властью. Однако чем дальше я слушал, тем чаще стали мне слышаться обрывки некоей нездешней гармонии — они словно бы приоткрывались на миг в общем хаотическом бряканье и звяканье. Мне стали слышаться звуки, какие не могли издавать струнные — только духовые, деревянные или медные. Накладываясь друг на друга, мелодичные обертоны мандолины, гитары, скрипки и цимбал составляли звуки, какие мне еще не приходилось слышать даже в самой радикальной электронной музыке.

В какофонии стала отчетливо проступать мелодия, явная, но далекая и почти заглушенная неряшливой дурацкой аранжировкой. Я выкрутил до отказа звук, пытаясь уловить последовательность нот, ускользающую от меня. Динамик принялся шипеть и шуметь и искажать и без того не сильно музыкальные звучания, но я терпеливо прикрыл глаза, прислушиваясь к ускользающей, таящейся гармонии. Да, да… определенно, там зарождалась мелодия, в которой сплетались тонкий посвист тростниковой дудочки и глубокие, богатые переливы басов, которые можно извлечь лишь из валторны.

А за этой мелодией возникла другая, столь же отчетливая, но тоже практически заглушенная диким бряканьем струнных. И я сидел и слушал, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, завороженный мощью и силой происходящего. Мысли улетучились у меня из головы, и я просто отдался во власть первозданной энергии, что носилась среди неведомых планов бытия, открывающихся экстатическим восторгом, спокойствием, ужасом и смертной болью.

И вдруг — все закончилось. Я сидел перед выходящим на задний двор окном дедова дома и смотрел на темный, заволакивающийся ночью лес. Из динамика донеслись звуки опускаемых смычков и инструментов. Я также слышал, как музыканты с облегчением вздыхали — их трудная задача была выполнена. Целых две минуты стояла полная тишина, нарушаемая разве что легким дуновением ветра и голосами цикад, что начинали заводить свою свиристящую песню в вечернем воздухе. В конце концов кто-то спросил: «Ну что? Что-то… происходит?»

Мой дед что-то пробормотал очень тихим голосом. Потом четко ответил: «Нет. Ничего». Я сидел и слушал напряженную тишину на пленке, представляя себе, как двадцать пять лет тому назад они тоже вот так сидели, настороженно поглядывая по сторонам округлившимися от страха глазами, нервно потирая потные ладони. Наконец дед проговорил:

— Ветер крепчает.

И впрямь, посвист ветра явно усиливался. Звук то нарастал, то становился тише, судя по всему, время от времени порыв ветра ударял рядом с микрофоном, который стоял где-то на открытом месте рядом с музыкантами. И тем не менее — ничего не происходило. Только птицы в лесу заорали громче. Прошло еще пять минут — никто ничего не говорил.

Тогда вдруг дед сказал следующее:

«Ну, в общем, похоже, ничего не происходит… пока, во всяком случае. Наверное, нужно просто посидеть и подождать. В книге сказано, что это может занять некоторое время, может, погода неподходящая, и наше сообщение никак не может к ним пробиться. Хотя, так, если подумать, то лучших условий и не надо: небо ясное, холодно… звук далеко разносится, опять же. Ветер все еще сильный, я бы сказал, от пяти до десяти миль в час. А может, мы что-то неправильно сыграли… музыка эта поганая — она ведь не для человеческих рук предназначена… но вообще-то мы сделали все, как указано».

Здесь, в моем времени, солнце уже намеревалось садиться на своем привычном месте над западным горизонтом. Через час станет совсем темно. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. По дому протянуло ледяным ветерком.

«Чтобы зря не тратить пленку, я ее остановлю и включу обратно, если что-то вдруг начнет происходить. Черт, как странно-то… ничего, абсолютно ничего. Вообще ничего не происходит».

В динамике щелкнуло — двадцать пять лет тому назад дед остановил пленку. Затем послышался новый щелчок — он ее включил, правда, непонятно, через какое время:

«Прошло тридцать минут. Ничего необычного не происходит. Цикады верещат, как сумасшедшие, — ну, это слышно, — но, кроме этого, все как обычно. Мы, конечно, немного разочарованы, но, с другой стороны, это хорошо. Может, оно и к лучшему — что ничего не произошло. Я так думаю, что нечего добрым христианам заигрывать с силами, о которых только Господь знает всю правду. Конечно, не вся моя родня вела себя, как ангелы и праведники, хе-хе (тут дед отчетливо захихикал).

Все же знают, что Эсберри гнали лучший виски за пределами округа Франклин… но я так думаю, что в глазах Господа это малый грех по сравнению с этим самым заигрыванием с неведомыми силами».

Я нахмурился. Вот чего, должно быть, так стыдился отец — того, что Эсберри, оказывается, гнали подпольный виски. Вот оно, темное прошлое семьи, о котором мне не хотели рассказывать. Отец мой был человеком порядочным и гордым и, наверное, не мог избавиться от чувства вины за то, что вел свое происхождение от людей, не блиставших добродетелью. Он покинул отчий дом в глуши и сделал успешную карьеру в городе, и, конечно, простецкие замашки и темные делишки его родных стали для него бельмом в глазу.

И теперь я сидел и думал, не скрывали ли от меня других семейных тайн… гораздо более страшных… например, связанных с оккультными увлечениями моих предков. Впрочем, возможно, музыка Мориса Занна была случайным увлечением. А что, если мои прародители владели тайным, нездешним знанием с тех пор, как переехали сюда из Старого Света?

Я всегда считал себя человеком разумным и хорошо образованным, осторожным и предусмотрительным. И все же интуиция подсказывала мне, что здесь что-то нечисто, и будила в темных уголках души первобытные страхи. Инстинкты взяли верх над рассудком, и я не знал, что и думать. Мне стало очень не по себе. Лесная глушь, которую по приезде я нашел такой привлекательной и милой, сейчас казалась мне полной страшных тайн и вовсе не располагающей к себе.

Из динамика снова послышались щелчки — дед включил магнитофон:

«Прошло сорок пять минут. По-прежнему ничего. Мы тут с ребятами немного перевели дух и уже не так напуганы. Джон пошел в дом сварить всем кофе. Кофе нам сейчас всем понадобится. Ну и хорошо, что ничего не произошло. Может, мы чего-то не то сделали, а может, Господь воспретил, и оно не случилось. В общем, если и дальше ничего не произойдет, мы все отойдем ко сну со спокойной душой. А потом забуду все, что здесь произошло. Отложу эту книгу на самую дальнюю полку и никогда более к ней не притронусь. Не надо было вообще брать ее у отца, вот чего».

Ах вот оно что. Оказывается, книга сохранялась в нашей семье задолго до того, как ее заполучил дед. Интересно получается…

«Так что если сегодня ночью ничего такого не случится, я больше ничего записывать не буду. Устал я. И все остальные — тоже устали, если честно. Тяжелая нам досталась работенка. Так что, ладно, чего уж, пора закругляться… эээ… ну, если, конечно, ничего такого потом не случится. В общем… все, отключаюсь».

Однако в голосе деда сквозила неуверенность. На пленке больше ничего не было, и я очень расстроился — ну хоть бы объяснили, чего и зачем, и почему они вообще ввязались в эту авантюру. Ну да, у них ничего не вышло, и в доме я ничего такого особенного не обнаружил — видимо, то была первая и последняя попытка чего-то подобного. Да и с дедом, похоже, в последующие годы ничего такого таинственного не происходило.