Реми Медьяр – Тулпар (страница 3)

Здесь были старики и дети, были молодые парни и девушки её возраста, но все как один приходились ей каким-то боком родственниками. На десятом имени Айхылу решила, что её короткой памяти едва ли хватит на такое количество имён и перестала запоминать, как и кого зовут.

Башкирская речь лилась тут и там вперемешку с русской. В бурной всеобщей болтовне в одном предложении бок о бок стояли русские и башкирские слова, так что иногда Айхылу улавливала смысл разговоров. Больше всего ей понравились две сестрёнки Ляйсан и Гузель. Погодки, одной шестнадцать, другой пятнадцать были так на друг дружку похожи, что казалось были близняшками. Шумные, смешливые, они сразу перехватили Айхылу в свои руки, споря по какой-то мелочи с Эльмиром, и тот ушёл в тень. Девушки были говорливы, всё про всех рассказывали, но силы Айхылу после ночной дороги были на исходе, хотелось спать, а впереди был только жирный завтрак, больше походивший на мировое застолье.

– Мы каждое лето в Басае у бабули. Там мало, конечно, ребят нашего возраста, но есть. Много кто летом приезжает, а зимой там делать нечего – рассказывала Гузель.

– А интернет там ловит? – спросила Айхылу.

– Ну мэтеэс плохо ловит, но есть связь, конечно – кивала Гузель – Эльмир тебя повезёт?

– Вроде да – отвечала Айхылу, переваривая слово «мэтеэс», которое так и резало слух.

– Да ты, если что с нами поезжай. Нас папа возит. Хоть ни в этой чёртовой шахе трястись.

– Чего ты мою ласточку засираешь? – огрызнулся Эльмир и девушки прыснули хохотом.

За обедом какой-то плечистый бородатый дед забормотал на арабском и ещё долго говорил непонятные далёкие слова. Айхылу изучала ладони, успокаивая себя мыслью, что у неё не «мэтеэс», а «йота», а значит в глухой деревеньке будет не так уж и скучно, главное подальше от отца. Хотелось уже прослушать сообщения Олеси, позвонить Тане и узнать, как прошло её первое свидание с тем женатым мужчиной, в общем хотелось собрать сплетен и почувствовать себя причастной к тому, к чему она никакого отношения не имела.

Неделю, как пророчил Эльмир, Айхылу таскали по всем родственникам в Сибае. Она съела в общей сложности не меньше пяти литров бешбармака, пару коробок чак-чака, может около банки сметаны и уйму всего того, от чего желудок, не привыкший к такой плотной кухне, заворачивался в узел. Но гены к концу недели будто вспомнили свои корни, и раздутый живот начал свыкаться с местным рационом, и Айхылу с большим рвением принялась уплетать жирнючие блюда. Между тем она познакомилась, как ей казалось, по крайней мере с пятьюдесятью ребятами и девушками её возраста, кто, как и все остальные приходились ей роднёй. Упрёки по поводу незнания родного языка вызывали бурю споров, к которым она отношения не имела. Тут всегда оказывалась какая-то современная бойкая тётка лет сорока, что уверенно катила бочку на стариков и отстаивала ненужность изучения башкирского. Тётки попадались всегда разные, споры разгорались до невозможности одинаковые.

– И как он? – спросила Айхылу.

Ночь клубилась дымом топлёной бани. Плаксивым лаем надрывалась собака, а в доме бушевала в этот раз тетка Марьяна, с горячим рвением отстаивавшая то, за что сама Айхылу даже не планировала бороться.

– Ой, он чудо, просто чудо! Я разведу его на новенький айфон. А Светку помнишь с нижнего этажа? Ну эту, у неё ещё губы накачаны. Ну так вот, она говорят залетела от паренька с четвёртого курса, какой-то малолетний дурак, вообще не говори! – Айхылу и не говорила, слушала, разглядывая, как мечутся мотыльки под крышей бани, где ещё горела одинокая лампочка, – а ведь она говорила, что замуж только за богатого. Но мой, ну это просто рубь золотой. Цветы, ухаживания, в постели тоже всё ничего такое – Олеся хихикала, Айхылу задрала голову к небу и удивилась, здесь были видны звёзды, куда лучше, чем в её родном городке – а Таня зря с женатым крутит. Вообще я этого не одобряю. Ну разве мало свободных мужиков? Ну вот я ведь нашла. Вообще она головой не думает. Может он ей заливает, что уйдёт из семьи, но всё враки. Ребёнок все–таки.

– Угу – протянула Айхылу не замечая, что рассказ её не так много трогает, как тот факт, что кроме Большой медведицы она больше ни одного созвездия не знает. Устыдилась.

– Но она говорит любовь. Ага, любовь. Ему лишь бы молодуху затащить в постель. Ей о будущем надо подумать. Я вот иногда так думаю…

– Мы вчера с ним пять часов разговаривали. Представляешь, пять?!

Айхылу не сразу осознала, что говорит уже не с Олесей, а с Таней. Чудным образом выпал из её головы короткий отрезок времени, занятый сменой собеседников. Она напрягалась, пытаясь понять, чего лишнего ляпнуть с Таней нельзя, что можно было с Олесей.

– Он меня понимает, как никто! Мне кажется, мы говорим на одном языке, он чуткий до эмоций.

– Какой молодец – поддакивала вовремя Айхылу, гугля попутно названия созвездий и пытаясь их найти в небесной черноте.

После ночной поездки неделю назад ей ещё пару дней было по привычке интересно узнать все сплетни. По-прежнему речь шла о любви и деньгах, и она с удивлением замечала, как слух ее подводит, пропуская мимо множество мелочей. Казалось, в её восприятие мог укладываться только один определенный вес сплетен, который подруги регулярно превышали, потому срабатывал аварийный сброс, и половины Айхылу и не слышала. А может не слушала потому, что сама такой жизнью не жила ни там и ни здесь уж тем более. Здесь был ежедневный шабаш: родственник, гулянья и бедные барашки. Последних резали чуть не каждый день, и Айхылу иронично заключала, что её приезд для баранов не меньше, чем явление всех всадников апокалипсиса.

– Олеся помешана на выгоде, она меркантильна до мозга костей. Мы с ней на днях поругались, она мне сказала, знаешь что?

– Что?

– Чтоб я башку включила, мол, с Вадиком будущего нет. Вот ты заметила, как она эти курсы саморазвития прошла, так прям считает себя великим оракулом? – пыхтела Таня от злобы – мы говорили с Вадиком о многом. Он просыпается и пишет мне, засыпает и звонит или пишет. Всегда такой ласковый. Боже, он словно мой личный психолог, лечит мои травмы – Айхылу пыталась припомнить о каких именно травмах идёт речь, но не смогла. Танина жизнь в её понимании была апогеем благополучия – Айхылу, это любовь, истинная любовь!

Глава 3

– О мой Бог – прошептала Айхылу, выбираясь из машины.

Басай оказался не просто деревней, он был по её меркам самой маленькой и самой оторванной от цивилизации деревенькой в мире.

Эльмир прихватил её сумки, пнул ногой кривую дверь, и она, истошно скрипя, захлопнулась.

– Пошли, Зухра-ханум заждалась уже – позвал он Айхылу, и они пошли к приземистому домишке, выкрашенному синей краской, которая давно выцвела и облазила, точно змея, снимающая старую кожу.

Перед домом зубцами утыкались в небо большие ворота, украшенные резными рисунками и неизменным символом Башкортостана – кураем. Айхылу с трудом открыла увесистую дверь и уставилась в маленький садик перед домом. Они пошли по узкой тропке, потом поднялись по деревянным коричневым ступенькам, миновали две двери, одна вела на веранду, а вторая в дом. За второй Айхылу ждало озлобленное лицо старухи.

Зухра-ханум будто сошла со страниц детских страшилок. Седые, равными клочками торчащие в разные стороны, волосы. Скрюченные когтистые пальцы, сгорбленная фигура и чёрные впадины всё ненавидящих глаз. Подозрительный взгляд проникал под тонкую шкурку души Айхылу звенящим морозом. Эльмир ласково звал её бабулей, жал костлявую руку двумя руками, что-то приговаривая на башкирском. Айхылу неуверенно проделала всё то же самое и села на скамью, покрытую вязаным ковриком. В доме была только одна комната и маленькая кухня, переходящая в прихожую.

– Спать будешь на веранде, Зухра-ханум там уже постелила. Комары наверно будут одолевать, но я те от моих принесу пластинки, с ними полегче.

Бабуля накрывала на стол. Старые чашечки с мелкими сколами, блюдца, плетёные корзинки для хлеба расставлялись по цветастой клеёнке. Узоры, алые цветочки-лепесточки на ней давно выцвели, и Айхылу необдуманно сравнивала дом с антикварной лавкой. Чёрно-белые лица с фотографий на стене смотрели с упрёком. Гулко отбивали такт деревянные часы, а на плите посвистывал ржавый чайник.

– А она на русском-то говорит? – шепнула Айхылу.

– Нет, ты чё? Зухра-ханум даже на башкирском мало говорит, а русский и подавно не знает.

Эльмир, напротив, чувствовал себя как дома. Таскал пряники со шкафа, хрумкал печеньем, и Зухра-ханум радушно похлопывала его по спине, что-то приговаривая.

– Замечательно – с отчаянием выдохнула Айхылу и села за стол.

Какие-то слова на русском бабуля знала и всю следующую неделю орудовала этим скромным запасом русских слов. Этих нескольких выражений с лихвой хватало, чтобы запрячь внучку в работу от рассвета до заката. Гоняла её бабуля по всему дому, только пух летел, будто и не было меж ними родства. Только первые два дня Айхылу именовалась гостьей, а все остальные, как ей казалось, прослыла рабом. Она потела над плитой, рвала с остервенением сорняки на кривых грядках, мела пыль по всем углам и выбивала ковры. Зухра-ханум всласть разминала на ней глотку, смешивая русские и башкирские слова, преимущественно нецензурные, и указывала в очередной угол дома или огорода скрюченным пальцем. «Работа!» непременно прибавлялось в конце.