Реми Медьяр – Девиация (страница 3)

На шестом этаже лифт остановился, кто-то вошел, а Рут продолжила рассказ, так, будто вещает кому-то по телефону о бытовых семейных дрязгах. Она не видела, кто вошел. Она опять застряла в моменте.

– Давид всегда выбирает скандальных женщин, настоящие актрисы. Когда я приехала, крови и правда было много, везде эти красные кружки. Она их не вытирала, стояла в углу кухни и зычно рыдала, так что сперва я подумала, что пострадала она, и пошла к ней. Я сказала ей: «Покажи», и там ничего не было. Только слезы и сопли, а потом начался этот вой до небес. Давид разрушил мою жизнь, Давид то, Давид сё. А потом вышел Давид… – Двери лифта распахнулись, и незнакомец, вошедший на шестом этаже, галантно пропустил Рут – такой же спокойный, как будто ничего не произошло. Он зажимал рану на щеке какой-то тряпкой и стоял в проеме двери в ванной. Разве такие люди разрушают жизни? Я не жила с ним, не знаю, может, он тиран и деспот, но, по-моему, нет. Ведь он не живет в этом мире. Давид умер, когда ему было тринадцать, быстро так, за одну весну выгорел как спичка, и с тех пор ничьи жизни он не рушил, ни свои, ни чужие. Мертвые ничего не разрушают, а вот живые – да.

Рут быстро шла в сторону станции метро, этой жалкой единственной ветки на весь город, от речи её несло быстрее. Она спешила, продолжая рассказ и увлекаясь им, как какой-то невиданной ранее игрушкой.

– Он умирал всю весну. Долго, как комета Галлея, горел на горизонте, сводил с ума всю семью, точнее то, что от нее осталось. Я тогда боялась к нему прикасаться, боялась обжечься. Давид много кричал, кричал так, как кричат умирающие. Я уже говорила, что умирающие люди кричат по-особенному, не в момент смерти, а в период её предвосхищения. Кричат агонически, своим грудным голосом, а не связками в горле. О, как надрывался он до самого июня, а потом помер, и всё стихло.

В метро история завершилась. Шум вагонов заставил Рут вынуть наушники и откинуться на сиденье, полностью расслабив тело. Её потряхивало от волнения, и она точно знала, что не скандал тронул её сердце, а то, что брат и правда ведь умер, а она ходит, условно поздравляет с днями рождениями какую-то оболочку Давида, чью руку она не выпускала, проходя через высокую полынь и озираясь в темноте со страхом увидеть Рекса. Пес ни разу так в её жизни и не сорвался с цепи, ни разу не кинулся, но был самым опасным существом, от которого могла спасти только рука Давида. Теперь не было ничего: ни Рекса, ни полыни и звездной россыпи, ни братишки.

Руки, тонкие и бледные, протерли с усилием лицо. Рут выпрямилась и встряхнулась, как после драки. Ей хотелось скинуть этот осадок горечи во всем теле, в душе, в которую она не верила. Но такое за раз не сбрасывалось, годы её психика училась выживать в этом противоречивом мире, в мире, где инопланетяне не прилетели и не спасли её и Давида. Детские сказки ранят больше всего, если начинают проникать в жизнь и что-то там обещать. Рут посмотрела прямо перед собой. Она ни раз учила пациентов преодолевать панические атаки, так что цеплялась глазами за все предметы вокруг, мысленно их называла.

«Поручни, карта метро. Зачем карта метро, если у нас только одна ветка? Какой бред, и ведь в каждом вагоне, должно быть. Неужели в каждом?» – она встала и, поддаваясь своему любопытству и правилу «отвлеки психику», пошла проверять, а во всех ли вагонах есть карта. Правда, между вагонами не было прохода, все двери были замурованы капитально, и Рут, немного постояв у двери, повсматривавшись в антураж соседнего вагона, села и заметила, что кто-то замешкался за её спиной и тоже сел.

Нервные, бегающие по убогому антуражу вагона глаза, пальто короткое, серое и в катышках, на плече сумка, похожая на чемоданчик. Жалкий человечек лет двадцати пяти сидел напротив Рут и стал её следующим объектом внимания. Всё во имя отвлечения.

Рут любила изучать людей, особенно психически нездоровых, а, по её мнению, их было куда больше на свободе, чем в стенах лечебницы. Так что она сразу начала искать разодранные кутикулы вокруг аккуратно постриженных ногтей на руках – верный признак неврозов. Но их не оказалось, белые суховатые пальцы были весьма обычными.

Из своей практики Рут больше всего запомнила девушку, которая любила чесать голову от нервов. Сама по себе клиентка известного места была серьёзной и невероятно ответственной, но до таких пор начала чесать несчастную голову, что кожа покрылась постоянно кровоточащими ранками, а от былой шевелюры в какие-то несколько лет остались только жалкие патлы.

Взглядом Рут окинула его голову. Обычный темно-русый цвет волос, заметно немытых, и ни намека на расчесанные проплешины. Почти скучно, если бы не бегающий взгляд. Разок они почти встретились взглядами, но даже секунды парень не смотрел на Рут, а сразу начал изучать с великим интересом обстановку вагона. Это она сочла либо очередным неврозом, либо парень был заинтересован в ней и потому не мог так очевидно попасться. И та, и другая версия были занятными, но в какой-то момент в метро стало темно, буквально на пару секунд погас свет, и Рут утонула в своей памяти, захлебываясь образами, как мутной водой болота. Исчез нервный парень, чьего лица она даже не вспомнила, когда зажегся свет, резко ударивший в глаза.

Глава 4. Уличные тапки

– Один-единственный раз на наш город упал метеорит, и я всё пропустила, – обреченно и немного саркастично сказала Рут. Коллеги хихикали, Сергей Геннадьевич мял заготовленную сигаретку пальцами и скромно улыбался, замерев в дверях.

Все пятеро сидели в ординаторской, в бытности звавшейся кухней. Крошечное помещение между двумя блоками отделений, где все собирались посплетничать, включая ночных дежурных.

«А ночью только и говорить, что о звездах», – подумал Сергей Геннадьевич, лысоватый психотерапевт сорока восьми лет, любивший послушать чужой треп скорее по причине опыта. Никто его в этой подсобке не занимал, ему хотелось поскорее выйти на воздух, где не пахнет препаратами и мочой, и затянуться сигареткой. Он смотрел то на тощую бледную Рут, вспоминая её тихой мышкой в первые годы, то на тучных медсестер, которые с годами только прибавляли в весе, прямо пропорционально потерянным килограммам Рут. Его забавляла эта ночная компания. Он не понимал, правда, зачем Рут берет ночные дежурства, когда как врач днем зарабатывает сносно.

Но Сергей Геннадьевич не любил долго думать над одним и тем же, может, поэтому и прижился в этом месте и также любил в ночное время прятаться в стенах психиатрии не как доктор, а как одинокий мыслитель. Уже никто в лицо его не спрашивал, зачем он бросает семью и ночи проводит в своем кабинете. В отличие от Рут, он не брал смены, он откровенно прятался от внешнего мира, в его уменьшенной модели – психушке. Вся семья жила в понимании, что отец работает и несколько раз в неделю вынужден идти в ночь с судочками заготовленной еды. Он чмокал двух близняшек-дочек в розовые щёчки, у которых, по его мнению, были омерзительнейшие физиономии. Обнимал жену, пропахшую стряпней, и уходил. И если бы он шел изменять, но нет, Сергей Геннадьевич шел в психушку, чтобы сидеть в желтом свете настольной лампы и раз в час выходить на перекур. Казалось, он живет этим ожиданием от сигареты к сигарете. И в этом коротком мгновении, когда он шел по темному коридору к лестнице и до момента первой затяжки, была вся суть его существования, весь смак.

Считал ли Сергей Геннадьевич себя относительно невменяемым? Разумеется, и, откровенно говоря, перед коллегами не скрывал своих странностей и легко больным пациентам тоже рекомендовал давать волю себе, чтобы не копилось.

– Моя сноха так испугалась, что собрала детей и ринулась из города, представляете? Прям из города, и говорит, там пробки на выезде были. Всем городом ломанулись, – рассказывала одна из медсестер. Другие посмеивались. Рут смотрела на опустевшую дверь.

«Как по часам ходит», – подумала она, хотя уже ни для кого не было секретом, что Сергей Геннадьевич приверженец жестких традиций относительно себя. Рут видела в этом попытку контроля меняющейся реальности. Типичный кризис среднего возраста, когда мужчина пытается удержать былое, а тело противоречит этому, и всё вокруг тоже. Как-то она рассматривала фотографию семьи на его столе в кабинете. Красавица-жена и двое белокурых малюток на руках. А потом она увидела его жену и детей в реальности и поняла, что в кабинете Сергея Геннадьевича живет прошлое, с которым он сросся и не хочет расставаться. «А говорят, уродливых детей не бывает», – добавила она и поморщилась.

Один из врачей, что работал здесь совсем недолго, так что Рут не смогла припомнить его имени, был помешан на теориях относительно близнецов. Он считал, что все близнецы являются обладателями уродливых лиц и тел и что непременно их совместное развитие в одной утробе оставляет отпечаток на внешности. Он мог часами разглагольствовать на эту тему, приводя в пример каких-то известных близнецов. Шутки закончились, когда у Сергея Геннадьевича родились близнецы, и прежний врач-теоретик уволился, видимо, не приняв в себя мысль о том, что в дальнейшем не сможет продолжать свои лекции в этом месте. Странная и смешная история осталась в памяти Рут, и ей всегда было жалко Сергея. В голове её он был просто Сергей, на людях – Сергей Геннадьевич.