Регина Грез – Слесарь и сочинительница (страница 10)
На второго ребенка мама не решилась, жаль, я бы хотела иметь братика или сестру. Но и не считаю, что, будучи одна в обеспеченной семье, выросла эгоисткой. Меня не баловали чрезмерно, даже наказывали, оставляя надолго сидеть одной в сумрачной комнате. Но я вовсе не боялась, просто было скучно. Тогда я начинала придумывать всякие истории, сказочных персонажей, что разделяют мое заточение, сочувствуют мне.
За шторой поселился стеснительный «домовик», а в шкафу обитали «души вещей», я с ними разговаривала понарошку. Так время проходило быстрей.
Маму я не виню, но, возможно, если бы она мягче относилась к отцу, когда он болел, папа пожил бы дольше. Хотя, когда его не стало, мама просто суткам рыдала и ничего не могла есть, я очень переживала за нее.
– Леня, прости! Ленечка, прости меня…
Этот вопль до сих пор у меня в ушах стоит, не могу вспоминать без слез. Может, мама тогда сама ему все простила, но не успела сказать. Всему свое время. Но иногда уже ничего нельзя изменить.
Я поняла, что от всех этих печальных мыслей теперь не усну до рассвета, вдруг представила, что Саша там один на веранде, и как я только согласилась с мамой, чтобы ему постелили там. Он же гость, он со мной приехал, то есть привез меня, а мы его оставили одного. Я будто бы бросила его, отреклась. Когда все это осознала, меня словно током ударило. Подскочила с дивана и тихонько прошла на веранду. Может, Саша уже спит? Хотя бы смогу в этом убедиться, может, спокойно усну сама.
Сначала перепугалась, когда увидела, что его постель пуста, он даже не ложился, в голову закралась нелепая мысль, что Саша уехал в город каким-то образом, например, вызвал такси. А потом увидела возле беседки красную точку огонька, курит опять. От меня это скрывает, хотя я ни разу не делала ему замечания. Папа тоже курил тайком, хотя ему это было строжайше противопоказано. Мама его ругала, называла безвольным.
К Саше не решилась подойти, просто легла на его диванчик и стала ждать. Почти задремала, когда почувствовала, что он передвигает меня дальше к стене и сам отворачивается. Обиделся, наверно, что раньше не пришла. Зануда! Нечего было болтать всякую ерунду, еще и Чингисхана приплел, как только Султана Сулеймана не вспомнил, у того и вовсе был гарем.
Мне было неудобно лежать почти прижатой к стене, и я поняла, что на сей раз, Саша не намерен меня домогаться. Ничего, тогда я буду домогаться его, а что - нельзя? Ему можно ко мне приставать и делать всякие-такие манипуляции, а мне вдруг нельзя?
Саша – симпатичный мужчина, волосы черные и немного вьются, карие глаза на загорелом лице, нос немного кривоват, но это его не портит. При первой встрече я даже подумала, что у Саши есть примесь нерусской крови. Осторожно его спросила, а он только засмеялся и с какой-то даже гордостью ответил, что его прабабка была настоящей цыганкой. Носила много цветных юбок зараз, курила трубку и пела песни на непонятном языке. Будто бы прадед его украл эту цыганку из табора, спрятал в подвале, а потом принудил к любви. Саша эту прабабку видел один раз в жизни и очень испугался, когда она попыталась его обнять, убежал и спрятался от нее в какой-то курятник. Она ему напомнила бабу-ягу.
А старуха искала его и кричала: «Сандро! Сандро! Где ты? Лаве нане не страшно, наживем, нане камам вот это очень плохо». Вроде как нет денег – ничего, а по-настоящему плохо, если нет любви.
Это у них что-то вроде семейной легенды, я так поняла. Отсюда и некая экзотичность в Сашиной внешности. И даже черты характера, возможно. Этакий Будулай, принципиальный и импульсивный. Сашка бы на горячем скакуне здорово смотрелся, я представляла уже не раз.
Лежала в темноте, гладила его волосы, плечо и руку. Потом приподнялась и провела кончиками пальцев по груди. У некоторых мужчин на груди волосы растут, я помню у отца были, а Саша гладкий совершенно, мне так больше нравится. Потом мой «Сандро» улегся на спину, чуть меня не придавив, и я так поняла, что могу продолжать. Мне дали «добро». Да, лезла к нему сама, как мне и хотелось, он уже был готов на все, еще бы, с его-то темпераментом. Потом все же не смог лежать, как бревно и начал мне задирать ночную рубашку. И я уже не смогла сосредоточиться.
Я видимо консерватор, никогда не буду поклонницей этой позы, мне стыдно, это слишком для меня. Сашке я это запросто могу сделать, а когда он хочет со мной такие игры устроить, я сопротивляюсь. Хотя Саша все так запросто, естественно делает, будто в порядке вещей. Мне стало не по себе, когда я вдруг представила, что он со всеми своими бывшими так себя вел. Даже неприятно как-то… Но думать уже не могла, Саша все взял в свои руки, то есть меня взял и мы этим сидя стали заниматься.
Я люблю, когда он меня обнимает, у него сильные, жесткие руки, и он все делает уверенно, будто заранее знает, что нам будет хорошо. Потом я расчувствовалась, у меня возник к нему какой-то странный прилив нежности, я начала его целовать, просто напала на него сверху, он уже наверно хотел отдыхать. Больше я ничего не хотела, просто целовать его в губы и чтобы он отвечал. Хотелось прижаться, как можно ближе, и чтобы он меня никуда от себя не отпускал никогда. Просто до слез что-то такое странное, будто впереди долгая разлука и надо напитаться друг другом, чтобы хватило сил ждать.
Я даже немного испугалась своего порыва, потом ушла в дом, да и невозможно было спать вдвоем на узком диване. Уже хочу к Саше в квартиру, у него спокойно и широкая кровать с высокой деревянной спинкой. Там можно развалиться по- королевски и там я уже ни в чем не могу ему отказать.
Глава 8. Четвертая неделя
В цеху траур. Хорзов помер в больнице, ничего сделать не смогли. У нас проверка за проверкой теперь, как могли больного старика допустить к такой сложной ответственной работе. Мастера нашего наверху отымели, видать, ходит теперь злющий, как черт. Вчера наорал на всех и выдал новость, будто манагеры просрали тендер и придется простым работягам затянуть пояса на год. «Шишки» просрали, а нам завязать пояса. Вот не мудаки же, а?
Стасик сразу закипишил, хныкать давай, что сокращение грядет и его первого спишут, он без семьи. А что десять лет ипотеки платить еще, им это до какой-то матери. Я Стасу говорю, не ссы, «Аудюху» свою продашь, на «шестеру» пересядешь. Он говорит, я на нашей машине после «Ауди» не смогу, меня будет ломать.
Интересно, а с кем я после Янки смогу? Она отшила меня походу. Тот раз ночью был прощальный аккорд. Как я не допер сразу, то-то она такая услужливая была.
Поругались мы уже в обед, когда отвез ее к дому. У подъезда телка рыжая гуляла с коляской. Дитя катает, а у самой пирсинг в пупке, каблуки и боевая раскраска. Еще шорты едва жопу прикрывают, а у самой целлюлит. Я говорю Янке, у баб некоторых ни вкуса, ни ума. Только и способны, что дитя родить, чтобы лоха развести на алименты. Ну какая из этой лахудры мать, ей же трахаться еще охота и по ночам прыгать из тачки в тачку с молодыми, борзыми кобелями.
Янка обиделась, говорит, а если я ребенка рожу и у меня живот отвиснет и появится лишний вес? Вот же дурочка! Так если это мой ребенок будет, мне пофигу, что у тебя где, я тебя любой буду любить. А тебе как раз потолстеть и надо, держаться же не за что. По заднице ее хлопнул еще смачно, наверно, это уж зря. Она при народе стесняется.
Сумочку выхватила у меня, говорит, ты хам и трепло. Убежала в подъезд, еще крикнула, чтобы больше не звонил. Да мне пофигу, достала уже со своими заскоками. Там не трогай, туда не лезь, это я не могу, туда не пробовала еще. Я, может, тоже хочу хоть где-то у нее первым быть! Я с целкой вообще ни разу не был, нет на мне такого греха, не довелось, все подержанные доставались. Правильно мужики про баб говорят, как банка консервная, один вскрыл и все пользуются.
Худо мне что-то, второй день знобит и в ногах кости ломит. Водки с перцем выпил, не пошло. Ночью сегодня сердце забухало, е-мое, я ж совсем молодой, помирать-то рано. В декабре будет сорок один, я еще мальчик, бля! Лежал и думал, вот так помрешь тут, и хрен когда еще хату вскроют, сгниешь и никому дела нет. И что я хорошего сделал за жизнь свою? Кто вспомнит добром?
Дочка есть, но Светка шустрая, уже ей папашку другого нашла, по любас уже снова замуж вышла. Она это умеет. Как представил, что дочку мою чужой дядя будет обижать, еще хуже стало. Пошел, накатил прямо из горла, холодная-то хорошо мне заехала. А потом вдруг зубы заныли. И так хреново стало, чуть не завыл. Так, наверно, люди с ума и сходят. Жалко че-то стало себя. Держись Саня, держись старый, больной и нищий ты нафиг никому не нужен будешь.
Янку вспомнил до кучи еще. У нее есть маман. А если ее вдруг «кондратий хватит», Янка тоже одна останется. Янке нужен нормальный, путевый мужик, чтобы ее любил, уважал, заботился. Пусть она та еще дура, но хотя бы хорошая. Родная дура. Я бы ее любил. А теперь я хам и трепло. Низшая каста. А меня тянет и тянет к ней.
Я бы даже ради нее курить бросил, если б она попросила. Так не попросит ведь! Ничего, никогда у меня не просит, все сама и сама, типо гордая и принципиальная. Нестандартная баба. Другая бы давно меня раскрутила на туфельки-сапожки, цацки какие-нибудь. А эта губки кривит, я сама работаю, у меня все есть. И что за придурок ее просто так отпустил? Не могу я врубиться, бля! Янку замуж взять и просто так отпустить, даже дитя не заделать. Да где еще такую девку найдешь по нынешним временам. Чистоплотную и правильную.