Реджинальд Фис-Эме – Играя не по правилам (страница 3)
В моей голове счастливые минуты посещения больничной палаты господина Иваты переплетаются с его похоронами, которые состоялись примерно через год. Сами похороны глубоко запечатлелись в моей памяти. После приземления в Токио планировалось совершить короткий перелет в Осаку и затем на поезде ехать в Киото, в храм, где проводилась церемония. Обычно мы так не поступали, а добирались из столицы в Киото напрямую, высокоскоростным поездом. Ехать на синкансэне немного дольше, но удобнее. Однако на этот раз времени было мало: церемония прощания была назначена на тот же вечер, а похороны – на следующий день.
От американского филиала Nintendo прибыли несколько человек. Мы переоделись в черные траурные костюмы прямо в туалете самолета. Поверьте, это непросто для человека моих размеров, тем более когда самолет трясет от турбулентности из-за надвигающегося тайфуна. Стюардессы попросили других пассажиров выпустить нас первыми, поскольку рейс прибывал с задержкой и мы могли не успеть на пересадку. Нам также помогли максимально быстро пройти стандартные пограничные и таможенные процедуры. Однако после стойки паспортного контроля нам сообщили, что стыковочный рейс могут задержать или вовсе отменить. Нужно было решить, дожидаться ли самолета или идти на синкансэн. Коллеги посмотрели на меня: если я сделаю неверный выбор, мы можем вообще не попасть на церемонию.
Я принял решение все же воспользоваться сетью железных дорог «Синкансэн». Их поезда ходят точно по расписанию, а проводники извиняются как за минутное опоздание, так и за раннее прибытие.
Когда мы оказались на вокзале Киото, времени уже практически не оставалось. В храм нужно было ехать на такси, но за ним пришлось отстоять очередь, что вызвало новую заминку. Один из коллег позвонил заранее и попросил, чтобы храм не закрывали до нашего прибытия, но непонятно было, выполнят ли эту просьбу.
Наконец мы прибыли в пункт назначения. В храме уже почти никого не было, хотя, как нам рассказали, в тот день церемонию прощания посетили более тысячи человек. Я увидел несколько знакомых лиц – управление огромными людскими потоками приняли на себя сотрудники Nintendo. Распоряжался всем господин Тацуми Кимисима. Это он в свое время нанял меня, будучи президентом Nintendo of America. На тот момент он был финансовым директором компании, а впоследствии стал официальным преемником господина Иваты – пятым президентом Nintendo.
Гроб уже готовили для похорон на следующий день и успели накрыть церемониальным покрывалом. Когда я собрался приступить к выученным заранее ритуальным действиям, господин Кимисима спросил, не хочу ли я увидеть тело. Я сказал «да».
Некоторое время я стоял перед господином Иватой. Мне нужно было смириться с тем, что мой друг, мой наставник, мой руководитель в Nintendo ушел из жизни. Именно смерть Сатору Иваты заставила меня глубоко задуматься о своей карьере и о том наследии, которое я хотел оставить в Nintendo. И не только.
2. Диктаторы, хулиганы и кровь
Мой базовый принцип – жизнь трудна, поэтому требуются сила и решимость для того, чтобы двигаться вперед и преуспевать. Смерть господина Иваты напомнила мне об этом ценном принципе. Но сформировался он намного раньше.
До восьми лет я жил в Бронксе. В этом возрасте мало что знаешь об альтернативных перспективах и жизненных ситуациях. Ты осведомлен только о собственной реальности, и для нашей семьи из четырех человек реальность состояла в проживании в двухкомнатной квартире на пятом этаже без лифта в здании, полном тараканов и мышей.
Родители отдавали себе отчет, что наша жизнь тяжела. Они выросли на Гаити в относительно привилегированных условиях. В 1940–1950-е годы государство Гаити было совсем не таким, как сейчас. Его экономика была более здоровой, существовали средний и высший классы, а их представители могли давать детям хорошее образование.
В то время оба моих деда занимали видные должности в правительстве. Мой дед по отцовской линии Анри был одним из высших офицеров гаитянской армии. Впоследствии я слышал истории о нем и видел его фотографии с президентом Дуайтом Эйзенхауэром, посещавшим Гаити, а также с представителями высшего военного и политического руководства других стран Карибского бассейна и Центральной Америки. Позже я узнал, что дедушка был вторым по рангу офицером в армии страны.
Он жил в великолепном доме. У моего отца было шесть братьев и сестер, так что и здание, и территория при нем были достаточно вместительными, настолько, что после того, как дети выросли, его переоборудовали под отель. Сам дом имел цвет яичной скорлупы, а полы были из блестящего красного дерева. При доме был большой бассейн, а в саду цвели гибискусы. Я был там один раз, лет в десять, – и до сих пор хорошо помню щебет птиц и экзотические растения, которых больше не видел, пока во взрослом возрасте не побывал на других тропических островах.
Мой дед по материнской линии Камиль был врачом, получившим образование в лучших учебных заведениях Гаити. Он повышал квалификацию в Канаде и в США, в том числе в Гарварде. Впоследствии дед стал профессором Национальной медицинской школы Гаити и министром здравоохранения и образования в демократическом правительстве страны.
Он сразу привлекал к себе внимание: высокий, эффектный, не лезущий за словом в карман, свободно говорящий на парижском французском и английском. Помню, как в детстве он заставлял меня читать ему вслух и строгим голосом поправлял мои ошибки в произношении.
Камиль покинул правительственные посты в 1951 году, столкнувшись с коррупцией на высшем уровне и не желая иметь с ней ничего общего. Чтобы заставить замолчать, его лишили всех званий и на некоторое время бросили в тюрьму.
В 1957 году руководителем страны стал жестокий диктатор Франсуа Дювалье. Когда тот начал злоупотреблять властью и угнетать народ Гаити, мой дедушка стал выступать против него еще более активно. Камиль готовился поехать в Нью-Йорк и на конференции ООН произнести речь по поводу ситуации в Гаити и того тревожного пути, на который вставала страна. Перед отъездом он узнал, что если выступит в ООН, то вернуться на родину ему уже не разрешат. Будучи человеком принципов, он решил, что нужно ехать, несмотря на перспективу изгнания. Его жена, моя бабушка Роланда, и их младший сын, мой дядя Жак, не поехали в США и остались на Гаити.
Как и предупреждал Дювалье, выехав из страны, дедушка Камиль навсегда потерял возможность вернуться. Бабушка строила планы на отъезд и воссоединение с мужем, но в правительстве ей заявили, что никогда не выпустят из страны ни ее, ни сына. Ей с моим дядей пришлось скрываться под защитой друзей и родственников. Бабушка так больше и не увидела мужа.
Примерно в то же время, когда мой дедушка по материнской линии вел агитацию против Дювалье, мой второй дед получил назначение в консульство Гаити в Майами. Моему отцу в то время было около девятнадцати, и он поехал с Анри. Именно тогда ему пришлось впервые в жизни столкнуться с расизмом и ксенофобией. Кожа моего отца была светлее, чем у большинства чернокожих, и его, вероятно, часто принимали за латиноамериканца или представителя какой-то другой национальности. В итоге он не мог находиться ни в зонах для белых, ни в помещениях, выделенных для черных.
Ему было некомфортно в Майами, и через несколько месяцев он переехал в Нью-Йорк, где в Куинсе, Бронксе и Бруклине формировалась гаитянская община. Там он вновь увидел мою мать: подростками они пересекались на Гаити на балах высшего общества и других мероприятиях. В 1958 году они поженились и переехали в многоквартирный дом в Бронксе. Только вот этот район становился хуже день ото дня.
Поступать правильно
Когда моему брату было около шести лет, а мне около четырех, мы спускались с пятого этажа и проходили пару кварталов до магазинчика, чтобы купить родителям воскресный выпуск
Маму ограбление возмутило. Она повела нас обратно на улицу. Подростки всё еще были там. Она спросила: «Кто из них?» Мы указали на виновных, и те дали деру. А мать кинулась за ними. Представьте: двое подростков бегут по тротуару, за ними гонится тридцатилетняя женщина, а следом еле поспевают два карапуза. Вот это было зрелище.
Наконец подростки остановились перед каким-то домом. Около него стояли пятеро мужчин в возрасте примерно от двадцати до тридцати лет. Самый опасный на вид спросил наших обидчиков, что происходит. Один из них ответил, что за ними гонится «эта чокнутая баба». Моя мама ответила: «Да, потому что ты украл деньги у моих мальчиков!» Подростки, конечно, стали всё отрицать. Мужик угрожающе посмотрел сначала на нас, потом на подростков, и через какое-то время сказал им: «Отдайте мне деньги». Вздохнув, один вытащил пятьдесят центов. Мужик взял их и вернул моей маме. И вот мы в пяти кварталах от дома, и нужно как-то отсюда выбираться. Мать крепко взяла нас за руки, развернулась и ушла с высоко поднятой головой. Она так ни разу и не обернулась… А я и брат, конечно, не удержались. Мужчины выговаривали подросткам. Мы вернулись в магазин и купили отцу газету.