Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 43)
Затем прислушалась. Единственным ответом было хриплое «Мрряу» из подвала. «Мошет быть, Папа уснул?» — подумала она, спускаясь по лестнице.
Мама отперла дверь мастерской, и Густав-Адольф, громко мяукая, потёрся о её ноги, чтобы известить о том, что он умирает с голоду. Она включила свет. Папы Шиммельхорна нигде не было видно. «Стэнли Стимер» тоже исчез. Мама страшно нахмурилась. Её чёрное платье зашуршало, когда она подошла к двери гаража. Та была надёжно заперта.
— Фот так! — воскликнула она. — Ты снофа сбешал. Чтобы спать с голыми женшшинами, ф то фремя как долшен думать о том, что, мошет быть, не смошешь попасть на Небеса, когда умрёшь! Грязный ста...
Затем Мама заметила записку, которую Малыш Антон оставил прикреплённой к стене над верстаком. Она сорвала её.
А ниже было нацарапано простое сообщение:
Она прочла записку дважды.
— Хмф! — фыркнула она. — Так фот как дферь открывается, унд при этом остаётся заперта. Малыш Антон! Ф нофую дер парасолю йа я не ферю, Но, мошет быть, на этот раз фсе будет по-другому. Малыш Антон теперь хороший мальчик. Похоше, китайцы рассказали ему фсё о Конфуции и о том, как быть фешлифым со стариками. Ладно, йа подошду унд посмотрю.
Успокоившись, она снова поднялась наверх, покормила Густава-Адольфа печёнкой и устроилась в кресле, чтобы выпить чашку чая и позвонить миссис Хундхаммер. В течение следующих двух недель, всякий раз, когда пробуждались её подозрения, она снова успокаивалась, ибо почти сразу приходили открытки с видами китайских достопримечательностей от её мужа или Малыша Антона. Но через несколько дней после того как Папа Шиммельхорн объявил о решении поставленной перед ним проблемы, её спокойствие снова было нарушено.
Вскоре после завтрака зазвенел дверной звонок, и она с нетерпением открыла, предвкушая приятный теологический диспут с двумя знакомыми свидетелями Иеговы. Но вместо них на крыльце стояли две самые элегантные пожилые дамы, каких она когда-либо видела. Каждая была довольно высокой; обе были прямыми, как палки и, несмотря на свой возраст, всё ещё оставались привлекательными. Одна была китаянкой; другая, судя по тому, как она одевалась и держалась, могла быть только англичанкой. У бордюра позади них стоял блестящий лимонно-жёлтый «роллс-ройс» с шофёром и лакеем в ливрее, с гонконгскими номерами.
— Прошу прощения, — очень тихо произнесла китаянка. — Вы миссис Шиммельхорн?
Мама Шиммельхорн с одного взгляда оценила ситуацию.
— Йа, — сказала она, — йа Мама. Что он ишшо натворил? — Она отступила, чтобы они могли войти. — Заходите унд присашифайтесь, а йа сейчас принесу дер чай. — Её чёрное платье шуршало, когда она сновала взад и вперёд. — Фсегда, когда он фырыфается на сфободу, слючаются проблемы с голыми женшшинами, иногда только с одной, как с Дорой Гроссапфель, иногда с четырьмя или мошет быть, с пятью. Но на этот раз, когда он с Малышом Антоном, которого научили Конфуцию...
Пожилые дамы обменялись взглядами.
— ...на этот раз я подумала, что мошет быть, он будет хорошим. Штош, мы шифём унд учимся...
Перечисляя часть длинного списка плотских грехов Папы Шиммельхорна, она подала чай и печенье, села в кресло, позволив Густаву-Адольфу вспрыгнуть на колени, и позволила миссис Пенг и миссис Плантагенет представиться и рассказать свою историю.
Они сообщили ей, что всего за день или около того перед этим их посетили две молодые женщины, работающие в фирме их мужей — мисс Киттикул и мисс Мактавиш. Обе они считали — и им было крайне неприятно об этом говорить, — что Папа Шиммельхорн злоупотребил их расположением. Они были настолько расстроены, что раскрыли суть проекта, для которого его наняли — миссис Пенг сделала всё возможное, чтобы объяснить технические аспекты чёрных дыр, антигравитации, инь и янь, — чтобы спроектировать проход в другую вселенную, где были драконы и всё ещё процветала Китайская империя.
Мама Шиммельхорн встала.
— Доннерветтер! Йа не понимаю, что такое йань унд инь, а такше чорные дыры, если не шшитать той, что ф Калькутте{43}. Но Папа — это другое. Если не голые женшшины, то путешествия по фремени унд гнурры, а то унд непристойные часы с кукушкой. Такие фот грязные делишки. Штош, теперь я полошу этому конец!
— Мы надеялись, что вы сможете, — горячо сказала миссис Плантагенет. — Уверяю вас, у меня нет никакого желания становиться королевой Англии. В моём возрасте я никак не справлюсь с этой ужасной лейбористской партией. Кроме того, Ричард постоянно говорит о крестовых походах против сарацинов, и хотя, осмелюсь сказать, они этого заслуживают, сейчас кажется немного поздновато для такого рода вещей, не так ли?
— Примула совершенно права, — заявила миссис Пенг. — Я и сама, безусловно, не хочу быть императрицей Китая, окружённой евнухами, рабынями, дворцовыми интригами и прочим подобным вздором. Гораций, конечно, пообещал мне, что ему не нужен трон, но других кандидатов нет, и... ну, вы же знаете, каковы мужчины.
Мама Шиммельхорн мрачно подтвердила, что действительно знает.
— Но хуже всего то, — продолжила миссис Пенг, — что он хочет вернуть драконов, хотя знает, что я терпеть не могу змей, ящериц и всех этих ужасных ползучих тварей. Видите ли, в древнем Китае его семья присматривала за ними, и они очень привязались к этим существам. Вы можете представить себе, чтобы в небе оказалось полно драконов, миссис Шиммельхорн?
— Драконы? — фыркнула Мама Шиммельхорн. — Герр готт! Хфатит с меня чаек унд гадяшших скворцов! Кашдый день их тут полное крыльцо — фы не поферите!
— Вот именно, — сказала миссис Плантагенет, отставив свою чашку. — Нам лучше позвонить и узнать, как у них продвигаются дела. Я оплачу звонок со своего счёта.
— Телефон ф прихошей, — сказала Мама Шиммельхорн.
Через пять минут её гости вернулись с серьёзными лицами.
— Ваш муж уже сконструировал своё устройство и собирается провести предварительные испытания, — объявила миссис Пенг. — Однако, по словам мисс Киттикул, он не планирует совершать прорыв до позднего завтрашнего вечера. Если мы поторопимся, то ещё сможем успеть вовремя. Вы поедете в Гонконг, миссис Шиммельхорн?
Выражение лица Мамы Шиммельхорн сделало бы честь Великому Инквизитору.
— Йа, я поеду! — сказала она им. — Мы допифаем чай, унд йа посфоню миссис Хундхаммер, чтобы она пришла унд покормила моего Густава-Адольфа, унд мы сразу ше отпрафимся. — Она подняла свой зонтик. — Папа, — провозгласила она, взвешивая его, — на сей раз, когда йа тебя поймаю, то застафлю тебя шелать, чтобы йа оказалась фсего лишь драконом фместо Мамы Шиммельхорн!
Пятнадцать минут спустя, с чёрной шляпой, крепко сидящей на голове, и руками, уверенно сложенными на ручке зонта, она ехала между своими новыми подругами на заднем сиденье лимонно-жёлтого императорского «роллс-ройса», направляясь в аэропорт. Окружающая роскошь нисколько не впечатляла её. Разум Мамы был фиксирован на одной цели, и она мрачно улыбалась, размышляя над ней.
Из соображений безопасности Папа Шиммельхорн установил свои межпространственные ворота внутри огромного склада, принадлежащего Пенг-Плантагенету; и, прибыв туда ранним утром следующего дня с Малышом Антоном и двумя хорошенькими балийками, обнаружил полковника Ли, уже дежурящего у дверей, и своих работодателей, ожидающих его в одолженном экипаже голландского тайпана рядом со «Стэнли Стимером».
Однажды в юности Папа Шиммельхорн провёл приятное лето в Швейцарии, управляя конным шарабаном, полным щебечущих туристок, перевозя их от одного романтического альпийского уголка к другому, и поскольку кучер тайпана был предусмотрительно отправлен домой, он сразу же предложил занять его место. Как только Папа убедился, что всё готово, он поцеловал балиек на прощание, показал полковнику Ли рычаг, который увеличивал врата, и они с Малышом Антоном взобрались на козлы.
Врата расширились. Перед ними предстал другой Китай. Лоснящиеся, чёрные, сильные лошади били копытами по земле и фыркали. Папа Шиммельхорн потряс вожжами и пощёлкал, побуждая их двигаться вперёд.
— Фот так! — крикнул он. — Драконы, мы идём!
Они проехали через врата резвой рысью, но теперь в окружающем пейзаже больше не было ни скал, ни мудреца, ни водопада. Перед ними лежала широкая, гладкая дорога; она походила на фарфоровую, но копыта лошадей не издавали на ней ни звука. Она не просто ждала их, как большинство дорог, но меняла форму и направление гораздо быстрее, чем следовало бы, и окружающий пейзаж менялся вместе с ней. Они проезжали мимо скал и сосен, бамбуковых рощ и садов, полных цветущих деревьев, и внезапно заметили, что находятся тут не одни. Позади и с обеих сторон их сопровождали транспортные средства, которые одновременно напоминали величественность «Бугатти Роял» и сияющую чистоту изысканного фарфора династии Сун. У них не было колёс, и они бесшумно парили примерно в футе над землёй, а над головой так же бесшумно неслось с полдюжины дискообразных летательных аппаратов. В воздухе пели свою глубокую медную песню колокола.