Реджи Минт – Океан для троих (страница 61)

— Большой? — удивилась Дороти. — То есть этот был маленький?

— Недокормыш, — лаконично подтвердил темноволосый.

Сэр Августин развел руками, пригласил заехать на Янтарный в конце сезона дождей — он как раз планирует вернуться из похода и все записать. Потом сделал шаг прямо в воду, где его подхватили две пары сильных рук, а через минуту корабль тряхнуло — дракон северян, отлепившись от днища, ушел в пучину, так и не поднимаясь на поверхность.

Дороти поняла, что забыла спросить у фон Берга, как же он, живой, может путешествовать с мертвыми, но потом рассудила, что наверняка бы ничего не поняла в его объяснениях.

Шлюпки при свете масляных ламп челноками ходили от корабля к кораблю — команда Пса забирала забытые в спешке вещи, которыми они успели обрасти за время плавания, а команда Дороти спешила вернуться обратно на свой борт.

Через полчаса, когда уже почти рассвело, последней ходкой приплыли два бочонка крепкого вина — прощальный дар от Морено. А привез их Фиши, у которого под глазом наливался чернотой синяк.

— Решил вернуться во флот Его Величества, — потирая след от тяжелой, и наверняка капитанской, руки, объяснил он. — Подумал, если тут остались такие люди, как командор Вильямс — может, и для флота еще не все потеряно.

— Я помогу с патентом, — искренне пообещала Дороти, потому что за такого рулевого капитанам впору дуэли объявлять. — Офицерское звание обещать не могу, но сержантское будет. Слово благородной леди.

— Предпочитаю заслужить, — ответил Фиши, фыркнул на молодого матроса у руля и неспешно раскурил трубку. — Эта ходка последняя, или мы что-то забыли, капитан?

— Нет, мистер… — Дороти сделала выжидательную паузу.

— Мистер Смит, — с достоинством представился Фиши.

— Нет, мистер Смит. Отходим. Здесь нас больше ничего не держит, — Дороти потерла лицо ладонями и представила, как она отоспится за все эти безумные недели разом.

В своей каюте.

Которая до сих пор помнит выходку Дорана. И запах Морено тоже. Проклятье!

Спать расхотелось сразу, и Дороти украдкой бросила взгляд на палубу “Каракатицы”. Пиратов уже отнесло течением — новый рулевой (кто бы сомневался, что это будет Саммерс) пока привыкал к штурвалу.

На палубе царила обычная суета.

Морено как всегда раздавал короткие резкие указания и ухитрялся быть сразу и везде. На “Свободу” он не оглядывался, хотя взгляд Дороти наверняка почувствовал.

Дорана, похоже, сразу унесли в капитанскую каюту, потому что около нее уже дважды мелькал Хиггинс с лекарским ящиком.

Фамильное невезение Вильямсов сработало в последнюю секунду, когда Дороти уже почти решила отвернуться.

В дверях каюты, пошатываясь, возник Доран Кейси — бледный до синевы, но живой и на своих двоих.

Он растерянно оглядел палубу “Каракатицы”, спросил что-то у матроса, попытался отбиться от подхватившего его под плечо Морено, а потом увидел Дороти.

И замер, раскрыв рот.

Просто стоял и смотрел, как на призрака, и даже вырываться из держащих его рук перестал. И взгляда не отводил.

Потом его тронул за плечо Саммерс и протянул конверт. Доран посмотрел на него непонимающе, опять взглянул на Дороти, нахмурился и снова посмотрел на конверт.

Дороти заставила себя отвернуться. И уйти от борта.

Кончено.

Внутри словно ржавой пилой прошлись, но время лечит любые раны. Это она знала точно.

— Отплываем, — чуть громче чем надо скомандовала она.

— Курс?

— Идем на Большого Краба. В ставку флота. Пора выбелить наши простыни и нашу репутацию.

Раздался сигнальный свист, и опустившийся парус милосердно закрыл от глаз палубу “Каракатицы” и Морено.

И Дорана, читавшего письмо Дороти.

Письмо, строчки из которого теперь словно были выжжены в голове.

“Мой дорогой, мой бесценный Доран!

Пишу тебе эти строки перед тем, как все случится, и использую храмовый язык, который в нас с тобой вбивали наставники все детство. Вот и пригодилось.

Надеюсь, содержимое этого письма останется нашей общей тайной, хотя уверена, что некоторые попытаются вызнать у тебя, о чем оно.

Если ты читаешь эти строки — значит, мне все удалось, и ты видишь только удаляющиеся паруса “Свободы”. Не грусти, это к лучшему — и для тебя, и для меня.

Не буду тебя мучить и перейду к сути.

Первое и самое важное: я знаю о сделке с демонами. Знаю, кому и что ты отдал за мое выздоровление. Не буду говорить, что навсегда обязана тебе за тот поступок. Ты сделал мне бесценный дар. Но знай, если бы на тот момент я была в силах тебя остановить — я бы сделала это.

Но хочу, чтобы ты знал другое — для меня не было худшей боли, чем та, которую получила я с вестью о твоей смерти. Мой мир рухнул в одночасье, и именно тогда я осознала, насколько ты мне дорог.

И я счастлива, поверь мне, очень счастлива, что сделка, погубившая тебя, одновременно с этим дала тебе возможность быть. Пусть вот так, но быть.

Я помню о своем долге перед тобой и надеюсь, что Сердце Океана, закрепленное на твоей колдовской руке, сможет навсегда перебороть проклятие и отменить сделку, как оно отменяло мои глупые слова, сказанные сиренам. Пить жизненные соки из черной туманной плоти нашему артефакту будет затруднительно. Думаю, что ты — единственный человек в мире, кому это средоточие чужой боли и смерти сможет дать жизнь.

Что до тех, с кем я тебя оставляю… Капитан Морено в прошлом свершил много такого, о чем теперь жалеет, но на моих глазах он старался искупить все содеянное и не щадил для этого ни крови, ни жизни. Язык не повернется назвать Черного Пса благородным человеком, но то, что он вернее, честнее, достойнее и хитрее большей части рода мужского — сомнению не подлежит. И то, что он твой друг, рискнувший ради тебя многим — тоже.

Ты не помнишь его, но ничего не мешает вам познакомиться вновь. И полагаю, что свою жажду приключений в этой компании ты полностью удовлетворишь.

Я люблю тебя, Доран, и всегда хотела для тебя только счастья. Жаль, что мы много не успели сказать друг другу, и еще больше сделать. Еще горше мне от того, что все десять лет ты держался вдали от меня, хотя у мертвых для этого, должно быть, есть тысяча причин, которых живым не постичь.

Сказать осталось немного, я уже вижу паруса “Каракатицы” и твои призрачные мачты у нас на горизонте. Сколько раз я видела их во сне — не пересчитать.

Я не могу оставаться рядом. Тогда встану рядом с выбором, о котором буду сожалеть всю жизнь. Я люблю тебя, Доран. И как друг, и как женщина только может любить мужчину. Но и Рауль занимает в моем сердце столько места, что вырвать его оттуда не выйдет. Остаться рядом означает разрушить ту дружбу, что была между вами, и сделать несчастными сразу всех.

А мы и так слишком долго страдали.

Если все удалось и ты читаешь эти строки, то знай — я оставляю тебя с легким сердцем и в надежных руках. Если тебе понадобятся моя жизнь, честь или рука (уже без прежней мистической силы, что тут поделаешь) — дай знать.

Свой долг перед тобой считаю исполненным лишь отчасти, и все три остаются в твоем полном распоряжении.

С нежностью в сердце,

Всегда твоя,

Дороти Вильямс”

Зеленые воды моря Мертвецов постепенно сливались с синими волнами океана.

Оставляя по правому борту Янтарный, “Свобода” на всех парусах шла в сторону Краба.

Глава 32. Почти эпилог. Хозяйка поместья

День для конца октября выдался на удивление погожим.

Ярко-рыжие клены на главной аллее поместья подсвечивало мягким солнцем с самого утра. Рассветный густой туман лег на желтую палую листву серебристой росой. К полудню обещало еще потеплеть: ветер с ночи разогнал облака.

В общем, удачный был день, во всех отношениях — на этом сошлись и кухонная прислуга, и дворовые, а на конюшне с ними согласились. Правда, старый Тентли, потирая в скрюченных артритных пальцах кнут, вздумал покряхтеть про то, что в день, когда казнили короля Кирела, погодка была тоже расчудесная. Ему пригрозили лишением вечернего стаканчика эля, и он недовольно замолчал. Эль был сердцу куда милее справедливости.

В целом посреди царивших с серого предрассветного часа хаоса и суеты все слуги, и постоянные, и наемные, сошлись на одном — денек для свадьбы сегодня самый что ни на есть подходящий. На кухне было все готово загодя: вечером в большой зале будут давать обед на смену из двенадцати блюд, а уж легкие закуски тут никто и не считал. Еще пару недель назад в поместье через заднюю калитку началось паломничество местных бездельников, которых по чьему-то недоразумению окрестили охотниками. Они тащили свежую добычу — начиная от осенних перепелок и заканчивая оленями.

Кабана принесла вчера троица нетрезвых, но крайне удивленных парней из деревни за холмом. Да и на морде самого подношения тоже, кажется, застыло такое выражение, словно добыча поразилась тому, что, во-первых, оказалась в здешних лесах, а во-вторых — что эти трое ухитрились в нее попасть.

Кабана, тем не менее, освежевали, но надевать на вертел пока не решились: домоправительница ходила смотреть на клыкастую отрезанную башку по три раза в день, чтобы убедиться, что ей померещилось и это действительно вепрь.

И не зря! На пятом осмотре кабан не выдержал и выдал себя с головой — у него отвалился клык. Клей высох. А вот получившегося из него подсвинка уже без страха замариновали и обещали подать под конец празднества.

Украшать поместье тоже хотели загодя, но местные цветы быстро вяли, а розы из шелка, до которых покойная матушка нынешней леди была такая любительница, поела в сундуках моль.