Реджи Минт – Океан для троих (страница 18)
Морено досталось крепко, но все же не смертельно. Две раны, страшные на вид, но с ровным краями. На левом плече — рассечены мускулы, и глубоко. Ножей с этой руки Черному Псу еще долго не метать. Вторая на животе — на пару пальцев выше печени. Про такие обычно говорили — боги спасли. Потому что еще чуть-чуть — и топтать бы Морено тропы в царстве мертвых.
Обе раны от сабли или палаша. Разрезы с виду страшные, и крови много, но если умеючи зашить, то, может, и выкарабкается.
Видеть Морено голым было странно, и Дороти поначалу отводила взгляд, но тот словно намагниченная стрелка компаса возвращался обратно. Точно север был там, где угрюмый лекарь смывал бурую кровь с загорелого живота.
Не то чтобы Дороти желала знать, что ниже пояса у Пса тоже есть татуировки, однако теперь знала. И покоя это знание не прибавляло. Там тоже смыкались щупальца. Почти смыкались. Да, прямо на стволе. И Дороти даже на секунду не хотела представлять себе, как выглядит рисунок, когда плоть наливается и ствол встает. О боги, не вводите во искушение!
Хирург закончил штопать к полудню и перепоручил бессознательного Морено заботам Дороти. Наказал менять повязки раз в три часа, оставил склянки с настоями и ушел — теперь уже штопать паруса.
Между кипячением воды и прогреванием бинтов огромным чугунным утюгом Дороти допросила моряков, которые были с Морено на берегу.
Те сначала мялись и особо болтать не хотели, но после того, как она, не переставая задавать вопросы, одной рукой ссыпала из утюга угли в жаровню, перемешала и засыпал обратно уже раскаленными, не прекращая при этом второй рукой записывать пометки по курсу на карте, парни разговорились.
— Мы ждали, что их будет меньше. В кабаке-то всего восемь было, не считая козла крашеного, — без всякого пиетета к иверцам пробормотала Бринна. — А их оказалось тридцать. А позади два сарая да тупик. Я уж подумала молиться, но кэптен, черт языкастый, швырнул дону вызов на танец с саблями. А от такого не отказываются — это, чай, не кабацкие забавы, это всерьезку. Ну и сошлись они. Иверец-то выше ростом да шире, у него сабля абордажная была, такой наш Джок мастер махать. А кэптен его все-таки взял — первый раз поднырнул под локоть, плечо пожертвовал, но ногу попугаю этому распорол. А второй раз на волоске прошел, иверец хоть и крашеный, но в бою мастер — зажал кэптена в угол, полоснул по брюху, мы уж думали — все, заказывай панихиду, а нет, тот подманил Гильермо ближе и рубанул. От души. Теперь у “Дьябло” новый шкипер. Поскромнее да понабожней.
Дороти рассказ выслушала со смирением, достойным отшельника. И выругалась только один раз. Сплетя в этом одном ругательстве все, что она думает о Морено и грехе гордыни. Моряков отпустила, даже уточнять ничего не стала. И так все понятно.
Пойди Дороти с ними — не понадобился бы фарс с дуэлью. А теперь возись нянькой, меняй примочки да опаивай дурманом этого бойцового петуха, чтоб в бреду повязки не сорвал.
Дороти, непривычная к роли сиделки, поначалу действовала медленно, боясь сделать хуже и больнее, но, похоже, ее трепетность Морено не оценил — оставался в забытьи.
В середине дня заглянувший в каюту хирург одобрительно покачал головой, оставил бутыль с какой-то аптечной гадостью, наказав влить в больного не меньше трех унций, а самой Дороти посоветовал выпить рому. Чисто для здоровья. И вновь исчез.
Совет был хорош, но выпивку пришлось отложить — следовало рассчитать курс, а для такого годилась только трезвая голова.
Дороти управилась за час, осчастливив рулевого Фиши новыми указаниями. Потом позвала Саммерса, чья командная дудка, кажется, вообще не затыкалась с самого рассвета, и приказала принести обед в каюту, в обмен поделившись новостями о самочувствии Черного Пса. Посовещавшись, на ночь решили не спускать паруса: команда разбилась на смены, курс Дороти проложила по звездам, а Фиши страдал хронической бессонницей.
“Свобода”, поймав хороший ветер, на полном ходу шла к Гряде Сирен. Впереди лежало открытое море, берега Большого Краба должны были показаться только к завтрашнему вечеру. Дороти поднялась на мостик, проверила курс, поняла, что на палубе ей делать нечего — все работает и без нее, — и вернулась в каюту.
Черный Пес, непривычно тихий, лежал на кровати и дышал так медленно и незаметно, что приходилось бороться с желанием каждую минуту проверять слабый пульс. Широкие льняные повязки — через весь живот и внахлест через плечо — только оттеняли общую бледность кожи, которую сейчас не могли скрыть ни природная смуглость, ни морской загар.
Сознание к Морено так и не возвращалось. Иногда, на краткие минуты, он открывал глаза, но вокруг себя ничего и никого не узнавал. Смотрел невидящим взглядом в потолок и тихо звал кого-то, уговаривая не уходить. Имени не называл, но его горячечный бред был полон грусти и тоски, так что Дороти невольно позавидовала той или тому, кого Пес звал в забытьи.
— Мы обманем их. Уйдем. Ото всех уйдем. Черная Ма не даст нас догнать… сбережет. Сердце Океана я достану. Я знаю где. Теперь знаю. Будет свобода тому, кто тебе дорог. Разберемся… Не уходи, я теперь знаю как…
Дороти вспомнила о рекомендации хирурга выпить и налила себе на три пальца бренди. Тот обжег горло и сразу согрел желудок, который давным-давно переварил обед и, несмотря на происходящее вокруг, рассчитывал на ужин. Но тут ждало разочарование — ужинать команда собиралась в завтрак.
Поэтому пришлось унять голод парой галет, полосками вяленого мяса и двумя горстями изюма: все это припас у нее в каюте Морено, заметивший за Дороти неистребимую привычку кусочничать, вкупе с нежеланием грабить камбуз. Стюард из Пса вышел идеальный, возможно именно потому, что он им никогда не был и становиться не собирался.
Бренди помог расслабиться, и Дороти наконец села в кресло, в котором ей предстояло провести эту ночь, и хорошо если ее одну.
Горячечный бред Морено вызывал смущение, словно ей снова десять и она, сбежав из-под надзора воспитателей, спряталась в храме и случайно нарушила чужое таинство.
Жаркие слова цепляли что-то внутри, под сердцем. И вгоняли в краску куда больше, чем то, что для смены повязок приходилось откидывать в сторону одеяла, а под ними на Морено кроме этих самых повязок ничего и не было.
Дороти припомнила странный полусон-полуявь с игральной картой и налила себе еще. Если она и хотела видеть Морено без одежды — то точно не при таких обстоятельствах. Но дьявол любит шутки.
Хирург осторожно сказал, что на выздоровление уйдет три недели — если Морено выдержит горячку. Голос у лекаря был уверенный, а вот в глазах мелькнуло сомнение — в своего кэптена он явно верил, но не до такой степени, чтобы игнорировать здравый смысл.
Три недели. А догнать “Каракатицу” они должны через полторы. Если она, конечно, идет на Темные острова, а не в Море Призраков. Острова не давали покоя. Филлипсу делать там было настолько нечего, что в сплетни о курсе верилось плохо. Разве что…
Дороти представила, что будет после того, как они возьмут фрегат на абордаж. Она казнит Филлипса и, возможно, офицеров: всех, кто свидетельствовал против нее на этом фарсе, который кто-то назвал судом. Флотский кодекс позволял ей, как капитану, судить тех, кого признавали виновными в двух из трех “висельных” обвинениях. Убийстве, морском разбое и измене флагу. И приводить в исполнение приговор.
Убить своего капитана они попытались — чужими руками. Угон “Каракатицы” на разбой не тянул, а вот сговор с призрачной бригантиной и продажа на нее людей — вполне. С изменой пока было глухо, но Дороти не давал покоя странный маршрут, выбранный полковником. Темные острова лежали вне протекцией Его Величества, там были остатки владений иверского короля. Так что не исключено, что и третья “виселица” пойдет в ход.
Но остальная команда ни в чем не виновна. И с ними придется договариваться. А даже если и виновна, то не в такой степени, чтобы пускать их на корм акулам. Хотя, признаться честно, великодушное прощение имело под собой прозаичные причины: даже Дороти, при всей ее запредельной силе, в одиночку не довести “Свободу” до материка. А слово, которое дали Морено и его команда, перестанет иметь значение, как только Черный Пес ступит на доски “Каракатицы”. Вот в этот миг Дороти останется без команды и, возможно, лицом к лицу с врагом, которому сейчас так тщательно меняет повязки.
Морено снова позвал кого-то и застонал от боли.
Дороти, отставив в сторону бокал, прихватила бутыли с маковым зельем, разведенным хинным порошком, и подошла к койке.
Морено стало хуже — его сотрясала крупная дрожь, голова запрокинулась, а посеревшая кожа на скулах натянулась так, точно он голодал с месяц. Хирург предупреждал, да и сама Дороти не раз видел такое у тех, кто балансировал между жизнью и смертью. Наступал кризис. Иногда кризис длился несколько часов, а мог затянуться на сутки или двое — точно судьба все кидала кости и никак не могла определить, нужен ей этот человек или не очень.
Дороти приподняла Пса за плечи, осторожно надавила ему на челюсти, чтобы они разомкнулись и стало возможно влить ему в рот лекарство. Морено вздрогнул, выгнулся от судороги, лишь сильнее сжал зубы и замычал, точно от боли. А может, именно от нее.