Редьярд Киплинг – Всемирный следопыт, 1928 № 10 (страница 11)
Миллер и другие теперь также заметили человеческую фигуру, сидевшую на буйволе в самой гуще стада и размахивавшую бичом.
Это был Джонни Кильберн.
За время своего пребывания в заповеднике Джонни приручил немало животных. Все его попытки выбраться из «рая» зверей потерпели неудачу. Отвесные скалы и непроходимые чащи лесов преграждали путь. В конце-концов Джонни примирился со своей участью, но все же не переставал надеяться на избавление.
Одежда Джонни разорвалась в клочья, и он заменил ее шкурами животных, а шляпу сплел себе из стеблей цветов и трав…
Когда отряд появился на скале, доминировавшей над долиной, животные стали проявлять странное беспокойство, и Джонни решил, что происходит что-то необычайное.
Взглянув вверх, он увидал людей, теснившихся у скалы, и понял, что спасение близко…
Через два часа экспедиция показалась у входа в долину. Джонни стоило большого труда сдерживать животных. Его голос разносился далеко, когда он обращался к животным, подражая звукам, которыми они объяснялись между собой…
Старые медведи послушались приказания и остались в пещере, но медвежатам Джонни разрешил сопровождать себя вместе с собаками. Обезьяны кинулись на скалы и оттуда встретили гостей каскадом ругательств. Антилопы остались у подножья статуи и испуганными глазами смотрели на офицеров и солдат. Птичьи стаи взвились ввысь, громко хлопая крыльями.
Джонни верхом на буйволе двинулся навстречу экспедиции. Собаки, рыча и скаля зубы, бежали за ним. Размахивая бичом, Джонни едва сдерживал разъяренную свору. Медвежата, изрядно выросшие за четыре месяца, неуклюжей рысцой направились в сторону офицеров.
Лейтенант поднял ружье.
— Не стреляйте, не стреляйте! — крикнул Джонни. — Животные не тронут вас.
Жрецы и монахи снова упали на колени…
Джонни с удивлением разглядывал поклонявшихся ему монахов. Он понял, что эти исступленные фанатики считали его «божеством» благодаря той власти, которую он приобрел над животными.
Странное чувство, близкое к испугу, охватило молодого зверолова. Месяцами ждал он освобождения из плена, и вот теперь, когда желанная минута наступала, сердце его болезненно сжалось при мысли о том, что ему придется покинуть своих друзей-животных.
За эти месяцы Джонни близко изучил и полюбил доверившихся ему зверей.
Перед тем, как отправиться в путь, Джонни в последний раз взобрался на статую и посмотрел вниз, на долину. Там паслось лишь несколько антилоп. Молодой зверолов троекратно пронзительно свистнул. На его зов вокруг статуи собралась стая собак. Когда он спустился к подножию статуи и двинулся в путь, собаки долго провожали своего хозяина…
ЗА БАЙКАЛЬСКИМ ОМУЛЕМ
Ласково встретил нас древний Байкал, когда мы с Панфилом выбрались из узкой речной протоки «Игнатихи» на светлый простор великого озера. На западе в утренней дымке неопределенно вырисовывались прозрачные бледно-розовые горы. На севере чуть заметно серелась тонкая полоска плоского луга с высокими стогами сена, которые как будто торчали прямо из воды. На востоке, за близким болотистым берегом, поднималась холмистая гряда, поросшая древним черным лесом, и далеко за нею высились снежные вершины фиолетовых гор Хамар-Дабана. На юг Байкалу не было конца, и его чистые воды сливались с небесами. Трудно было сказать, где здесь кончалась вода и где начиналось небо. Здесь видна была только Бода, только небо — «славное море, священный Байкал!»
Радостно было вырваться сюда из тесных извилистых протоков мутной реки Селенги.
Утренняя прохлада бодрила. Вкусно пахло водой. Охватывала радость жизни. Я чувствовал, точно сделался сильнее. Хотелось улыбаться. Появился небывалый прилив бодрости и энергии. Я пересел на весла, и казалось немыслимым, чтобы я мог устать, — так прекрасен был тихий Байкал. Прекрасна была его студеная вода, такая чистая, прозрачная, не то сапфировая, не то изумрудная.
Летели большие стаи громадных, неуклюжих черных бакланов. В стороне быстрыми черными точками мелькали дикие утки, проносившиеся над самой водой.
— Эй, парень, наладь ружье… убей баклана, — приставал ко мне Панфил. — Баклан — чорт, за смерть его тебе сорок грехов простится. Баклан омулей жрет; он всем хищникам хищник… Гляди, верных варнаков на Селенгу за омулями понесло… Бей, бей их… что сомневаешься!
Панфил совал мне в руки централку. Тяжело налетела стая кривоносых, громадных черных птиц. Я стрельнул мелкой картечью. Один из хищников на мгновенье задержался на воздухе и, кувыркаясь, шлепнулся в воду.
— Спасибо тебе… Спасибо, парень! Вот это — доброе дело, — ликовал Панфил.
Мы вытащили из воды убитую птицу. Она была черная с зеленоватым отливом, с длинным загнутым желтым клювом. Громадная пасть баклана свободно могла поглотить полуторафунтового омуля. Панфил достал нож и распорол птице живот.
— Смотри! — проговорил он и неистово начал трясти убитую птицу.
Из вспоротого бакланьего брюха посыпались в лодку окуни. Они были цельные, несмятые и непереваренные. Я насчитал шестнадцать окунечков; некоторые из них были довольно крупные.
Часа два шли мы вдоль берега на веслах, поминутно вспугивая дичь.
— Исток… — проговорил Панфил, указывая рукой по направлению к берегу.
Мы проходили между двух плоских островков. Один из них казался белым от множества чаек, приютившихся на нем.
— «Чаячий остров», — назвал Панфил. — Тут всегда чайка держится, а другой остров — «Бабья Корга».
За островами на берегу виднелось раскинувшееся на холмике большое селение Исток. На лугу показались белые палатки и дым от костров. Я приналег на весла, и через полчаса наша двугребка входила в узкую, но глубокую речку Исток.
У обоих берегов стояло множество больших и высокобортных сетовых лодок. На берегу расположился лагерь рыбаков. Сушились паруса, сети; валялись омулевые боченки, так называемые лагуны. Над дымящимися кострами висели на таганах большие закопченные чайники.
Наше прибытие вызвало оживление. Нас тотчас же окружила толпа. Панфил был здесь сбоим человеком. Русские и бурятские рыбаки, собравшиеся сюда из далеких селений, хорошо знали деда Панфила и, повидимому, любили его. То одна, то другая группа приглашала его к костру угоститься чаем и омулевой ухой. Отрекомендованный Панфилом как человек, приехавший из Москвы, я вызвал у рыбаков большой интерес. Через каких-нибудь десять минут я сидел, окруженный рыбаками, в своеобразной палатке из квадратного паруса. Меня угощали дивной ухой. Перед палаткой для меня пекли над костром свежего омуля, в которого была просунута палочка. Молодая девка в красной кофте ловко поворачивала на палке сырую рыбу, с которой беспрестанно капал растопленный жир. Когда рыба окончательно зарумянилась, я с наслаждением принялся за нее и должен был сознаться, что более вкусного блюда мне не приходилось есть.
Рыбаки смотрели на меня, как на какое-то чудо, — так невероятна была им мысль, что я мог приехать к ним из Москвы. Про этот город они слыхали много диковинного и теперь засыпали меня вопросами. Я в свою очередь расспрашивал рыбаков.
Оказалось, что я попал сюда во-время. Был конец промысла, и через два дня наступал запрет ловли омуля в море.
Из бесед с рыбаками я выяснил, что они разделены на самостоятельные артели. Каждая артель в 8 —10 человек имеет сетовую лодку, которая в большинстве случаев принадлежит башлыку, пользующемуся в артели двумя паями и являющемуся начальником артели, которая слушается его беспрекословно. Каждый пай определяется минимум в полсотни саженей сети и три рубля деньгами. Омуля ловят ночью на середке Байкала сетями до двух верст длины. Сети сделаны из тончайшей мережи светло-зеленого цвета. Благодаря необыкновенной прозрачности байкальской воды омуля можно ловить только такими сетями и притом только ночью. Днем он вовсе не попадается в сети.
Одна из русских рыбачьих артелей с большой охотой согласилась взять меня с собой на лов, при чем меня предупредили, что с непривычки я могу «угореть», так как на середке моря сильно качает. Наевшись и напившись из плоской деревянной чашечки плиточного чая, я завалился спать, дабы набраться бодрости к предстоящей ночи на Байкале.
Проснулся я в пятом часу дня. В лагере было оживление. Лодки готовились к выходу в море. Башлыки деловито распоряжались у своих лодок. Рыбаки ловко подбирали и укладывали длинные сети с привязанными к ним поплавками и грузилами. Укладывались и связывались паруса; девки таскали хворост на лодки. Работа шла привычно, без ругани, без суеты.
Наш башлык, крепкий рыбак, лет тридцати пяти, с строгим красивым загорелым лицом, указал мне место на высокой куче сложенной сети. Сам он встал на крытой корме у рулевых весел. Рыбаки разместились на высоких скамейках. Каждый из них, в том числе и молодая девка в красной кофте, взял по длинному тяжелому веслу.
Мы тихонько выбрались из узкой речки и вышли на веслах в мелкий заливчик. Такие заливы тут называют «сорами»; повидимому, это название происходит от множества водорослей, буквально засоряющих эти мелкие воды.
Пройдя «Чаячий остров», мы очутились в море, и порядочный ветерок с северо-востока, так называемый «баргузин», сразу дал себя знать. Появилась крутая волна, и башлык приказал убрать весла. Рыбаки подняли громадный квадратный парус, который тотчас же вздулся крутым барабаном и забрал ветер. Скрипнула прочная мачта, и высокая лодка, сильно раскачиваясь и немного кренясь, ходко понеслась вперед, прыгая на волнах. В версте от нас за нами выходила в море вся рыбачья флотилия. Все лодки шли кучей, напоминая стаю чаек. Их ослепительно белые паруса, освещенные косыми лучами солнца, четко выделялись на густой синеве волн.