Редьярд Киплинг – Отважные капитаны. Сборник (страница 76)

— А что стало с Джемми и Полифемом? — спросил мистер Хитли.

— Джемми был занят тем, что привыкал к новой стрижке, а Полифем сидел и квакал, как жаба. Никакого характера! Так оно и шло, пока не вернулись крейсера.

— Но разве на кораблях не поднялся шум? Полисмен на верфи сказал мне... и эта шлюпка с «Флореалии»...

— Да просто они сходили на соседний остров, вот и все. Вопили, бросали в воздух шапки, кричали «ура», чтобы порадовать налогоплательщиков. Главный старшина проверил— семьдесят две оставленных мне клетки — по птице в каждой, — и на том моя вахта закончилась. Но потом они устроили толковище и решили поговорить со своими питомцами вместо того, чтобы сразу уйти. Какой-то бездельник с «Буллеана» начал возмущаться, что это не его птица. Я слышал, как старшина сказал: «Разбирайтесь сами», а тот начал обходить мастерскую, пытаясь разобраться. И наткнулся на матроса с «Флореалии» с похожей жалобой. Пошли разговоры — все завертелось вокруг клеток. Они поднимали их, рассматривали на свет, как бокалы с портвейном. Отличная забава, богом клянусь! Ну а потом начали разбираться попарно.

— А как насчет Джемми Ридера и Полифема?

— О них тоже было множество разговоров. Кто-то из торпедных нянек, или равный ему по рангу, горланил, что разыщет и прибьет того гада, который отрезал хвост его бедненькой Жозефине. (До этого момента у меня и в мыслях не было, что Джемми может вдруг оказаться леди). Затем столкнулся с Полифемом (то есть, с его хозяином), продолжая скорбеть о своей потере, и, даже не будучи в одной команде, они мигом нашли общий язык. А затем недовольство, вызванное ситуацией с пернатыми любимцами, мало-помалу переросло в грызню между экипажами. Видал я и худшие беспорядки в свое время, но более быстрого перехода к ним — нигде и никогда! Как обычно, за этим стояло что-то другое. Я слышал, что один из кораблей для учебных стрельб получил еще довоенный кордит, а потому палил в белый свет не лучше, чем старый «Суперб» в Александрии, когда мы взорвали их склад боеприпасов. Второй корабль выразил свои соболезнования флажковым сигнальным кодом. Так что обе команды сошли на берег уже враждебно настроенными. А когда шум из мастерской стал доноситься наружу, один их старшина сказал мне: «Они не станут нас слушать, папаша. Скажут, что мы с тобой судим предвзято». 

Я ответил: «Господь свидетель, ты непредвзят. Но я-то знаю, кто ты, и толку от тебя не больше, чем от их узлов на клетках. Закрой двери и окна, пусть они сами разбираются».

Старшины так и сделали, и когда шум внутри начал утихать сам собой, а мастерская как следует накалилась на солнышке, никто и не думал вмешиваться, как я и советовал. Наконец экипажи расцепились, начали подбирать разбитые клетки и спорить.

Тогда я просвистал: «Очистить нижнюю палубу» и рассказал им, как и за что я понизил в звании Полифема и Джемми. Это слегка остудило их пыл. Затем я рассказал, как потел в мастерской, охраняя их сокровища, и что у них нет оснований жаловаться на то, что их бедные, одинокие, всеми брошенные пташки перепутали гамаки в их отсутствие. Когда я услышал, что они смеются, то сказал, что они невоспитанная и недисциплинированная салажья мелочь, позор Нового флота, и они ушли.

А как я мог поступить иначе? Ведь если бы какой-нибудь остолоп послал за морской пехотой и вдобавок выплеснул все подробности дела на бумагу, то эти два корабля сортировали бы своих попугаев до конца времен! Вы же знаете, что бывает за драки на берегу! Еще хуже могло бы выйти, если бы они убили полисмена-другого. И должен сказать, что ловкость, с которой я управился с ними — с птицами и матросами, я имею в виду, — говорит о том, что следует знать свое дело, сэр Ричард!

Выправка и настроение мистера Хитли тут же изменились. Он протянул руку. Мистер Вирджил поднялся на ноги и пожал ее. Оба сияли.

— О том, что ты свое дело знаешь, Вирджил, я знал с первого шага на берегу. А ты сразу меня узнал?

— Я подумал об этом, сэр, когда вы жестом велели мне подняться на борт этой калоши. Но не был уверен до тех пор, пока не увидел вот эту картинку, которой вы мне обязаны. — Мистер Вирджил указал на оголившееся запястье мистера Хитли, на котором под рыжеватыми волосками виднелся бледно-синий якорь, обвитый цепью.

— На фор-марсе «Резистанса» по пути из Порт-Ройяла, — сказал мистер Хитли.

Мистер Вирджил кивнул и улыбнулся.

— Она сохранилась, — сказал он. — Но... что случилось с вами, сэр Ричард?

— Те, кто был лучше меня, погибли на войне. А я принял от них наследство, как видишь.

— Так вы теперь у нас лорд?

Его собеседник кивнул. И вдруг хлопнул себя по колену.

— Вспомнил-таки! — воскликнул он. — Того пушкаря с «Полифема»! Это был Харрис — Чатти Харрис. Он служил со мной на «Комусе», а затем на «Эвриале». И вечно ссужал нас деньгами под проценты.

— Это он! — подхватил мистер Вирджил. — Я всегда думал, что в нем есть что-то от еврея-ростовщика. А кто тогда командовал «Комусом»? Я имею в виду тот рейс на Адриатике, когда он получил волной в корму и чуть не потопил капитана в его каюте.

Мистер Хитли выудил из памяти и это имя, и некоторое время они, так сказать, гребли туда и обратно, вспоминая корабли и людей давно ушедшей эпохи. Это дело знают все старики: мертвое тянется к мертвым, как железо к железу. Адмирал сидел в изгибе кормового фальшборта, сцепив пальцы на коленях, — так, словно румпель-штерты[104] все еще были на месте. Мистер Вирджил, поднявшись на ноги в честь великих имен и дат, не отрываясь глядел на него, захваченный бурным потоком воспоминаний.

Тем временем экипажи с пассажирами начали возвращаться в гавань. Один из них вез потного офицера с «Буллеана», которому поручили разыскать адмирала в отставке лорда Хитли, который вместо отеля зачем-то отправился на верфь, и передать ему приглашение капитана — оказать ему честь и пообедать с ним. Ведь время уже прямиком выруливало к коктейлям!

Позже, как раз за упомянутыми коктейлями, лорд Хитли выяснил, что единодушное мнение эскадры его величества было таково: папашу Вирджила из-за его штучек с попугаями стоило бы повесить на нок-рее.

— Рад, что благодаря прогрессу у вас на сегодняшний день практически не осталось мачт, — ответил он. — Этот человек научил меня всему, что я знаю о море и мореплавании, еще в ту пору, когда я звался Снотти. Мистер Вирджил — лучший боцман британского флота... ну а в свободное от службы время — величайший из его вралей.

МОРСКОЙ ПЕС

Когда тот самый шлюп, известный читателю тем, что прослужил добрых сто лет, совершая торговые рейсы между островами Вест-Индии, был отремонтирован мистером Рэндольфом с острова Стефано, между ним и владельцем шлюпа мистером Глэдстоном Гэллапом, а также адмиралом в отставке лордом Хитли и мистером Уинтером Вирджилом состоялось обсуждение вопроса о том, как лучше использовать это судно. Определить это можно было лишь с помощью пробных выходов в море в присутствии комиссии, состоящей из упомянутых выше лиц, а также фокстерьера-полукровки Лил, принадлежащей мистеру Рэндольфу, и — время от времени — капитана крейсера его величества «Буллеан», который приходился отставному адмиралу племянником.

Лил поместили в ящик, чтобы защитить от соленых брызг до тех пор, пока шлюп не преодолеет мелководье и не окажется в более спокойных водах. Остальные расположились на корме, окидывая взглядами ширь многоцветного моря. Мистер Гэллап стоял у румпеля, которым в ходе ремонта заменили штурвал, и старался говорить как можно меньше, ибо у него имелся другой способ произвести впечатление на всю компанию: тем, как ловко и точно его судно лавирует между рифов и проходит по фарватерам глубоких коралловых проходов, заполненных густо-синей водой.

Между тем, мистер Вирджил уже не впервые заводил речь о своей Большой Проблеме с Попугаями, которой, как вы уже знаете, посвящена другая история. Капитан тактично соглашался с ним в главном: будь это человек, животное или птица — дисциплина на службе превыше всего, и мистер Вирджил поступил правильно, понизив в чине посредством стрижки хвостовых перьев попугая, прозванного им Джемми Ридером, — серого жако из Западной Африки...

Сам он знавал пса — своего собственного, к слову, — почти что рожденного и уж точно с младенчества выросшего на эсминце, которого не только повышали и понижали в звании и должности, но и снова повышали его ранг, продвигали по службе, а пес все это отлично понимал и сознавал причины таких пертурбаций.

— Выходи, послушай, — наконец сказал мистер Рэндольф, запуская руку в ящик. — Это пойдет тебе на пользу.

Лил неуклюже выбралась оттуда и покачнулась от резкого крена судна — мистер Гэллап как раз пересекал неожиданно сильное течение. Он правил к берегу, чтобы показать спутникам остров адмирала Гэллапа, чьи владельцы освободили своих рабов-карибов[105] более сотни лет назад. И те, что вполне естественно, приняли фамилию бывших владельцев. Потому-то в этих краях и было столько Гэллапов — мягких, простодушных и довольно состоятельных людей с соответствующими манерами и инстинктивным знанием, которому не было равных, своих родных вод — от Панамы до Пернамбуко.

Капитан же неторопливо рассказывал историю о старом эсминце, приписанном к военно-морской базе в Китае, который вместе с тремя другими, такими же пожилыми, перегнали к восточному побережью Англии, когда флот призвал своих ветеранов на Первую мировую. О том, как пес по имени Малахия — или Майкл, Майк, а также Микки, — расцвел на борту старого «Мэйки-ду», в журнале которого значился юнгой^{1}, как научился взбираться по промасленным стальным трапам, цепляясь согнутыми передними лапами за ступеньки, и о том, как он порой служил хозяину меховой горжеткой, согревая его шею в холодные ночи на мостике. О том, что для естественных надобностей ему выделили особое место на палубе у спасательного плота, и о том, что он ни разу ничего не позволил себе за пределами этого места. О том, как он покорил сердце стюарда офицерской кают-компании Ферза, получив в его лице самого преданного защитника во всей маленькой флотилии, которая исполняла свой долг в Северном море, конвоируя и защищая торговые суда. А затем военные потери сделали свое дело, и капитан... превратился в адмирала.