Редьярд Киплинг – Гризли (страница 38)

Брюс прервал своего компаньона с добродушным смехом.

– Это просто, очень просто, Джимми! – воскликнул он. – Помните, как в прошлом году мы собирали в долине смородину, а два часа спустя бросались на горе снежками? Ведь чем вы выше поднимаетесь, тем становится холоднее, не правда ли? Вот и сейчас. На дворе первое июля, а мы на такой вышине чуть не замерзаем от холода! Поэтому не забывайте, Джимми, что гризли устраивает для себя берлогу наверху, а обыкновенный черный медведь – внизу. Когда снег выпадает на целые четыре фута в тех местах, где зимует гризли, черный медведь еще отлично питается от благ земных у себя внизу в долине и в густом лесу. Он уходит на зимовку на целые две недели позже, чем гризли, и пробуждается весною на целые две недели раньше; он сытее, когда отправляется на зимовку, и не так голоден, когда пробуждается от спячки, – вот почему мать имеет больше возможностей прокормить своих детенышей. Таково, по крайней мере, мое мнение.

– Да уж вы хоть кого убедите! – восторженно воскликнул Лангдон. – А мне, Брюс, это даже и в голову не приходило!

– Много есть вещей в природе, которые и не снились нашим мудрецам, – ответил горец. – Так, например, то, что вы только что сказали, а именно: охота тогда только представляет собой спорт, когда вы научились в ней не убивать, а давать жить. Однажды я целые семь часов пролежал на самой вершине горы и наблюдал, как играли между собой козы, и получил от этого удовольствия больше, чем если бы всех их перестрелял.

Брюс поднялся на ноги и потянулся, что после ужина всегда служило у него показателем, что он собирался идти спать.

– Хороший завтра будет день! – сказал он, зевая. – Посмотрите, как белеет снег на горных вершинах!

– Брюс…

– Что?

– А как тяжел по-вашему этот медведь, на которого мы охотимся?

– Пудов тридцать, а может быть, и больше. Я не имел удовольствия видеть его вблизи, как это удалось вам, Джимми. Иначе мы сушили бы сейчас его шкуру.

– И он еще молод?

– От восьми до двенадцати лет, если судить по тому, как он взбирался наверх. Старые медведи не берут так легко вершин.

– А вам случалось, Брюс, поднимать действительно старых медведей?

– Таких старых, что им только бы ходить на костылях, – ответил Брюс, расшнуровывая сапоги. – Мне случалось убивать таких старых медведей, что у них не оказывалось ни одного зуба.

– Ну, каких же лет?

– Тридцати, тридцати пяти, а может быть, даже и сорока. Спокойной ночи, Джимми!

– Спокойной ночи, Брюс!

Глава VIII

Мать Мусквы

Еще долгое время после того, как Брюс уже заснул, Лангдон сидел один под звездами перед горевшим у его ног костром. Сегодня вечером яснее, чем когда-либо в своей жизни, он почувствовал в себе дикую кровь. Она возбуждала в нем какое-то странное беспокойство и в то же время заставляла его испытывать глубокое самоудовлетворение. Он начинал понимать, что наконец-то после стольких лет странствований этот удивительный, таинственный дух молчаливых мест, это обаяние гор, озер и лесов поработили его настолько, что он никогда уже не будет в состоянии сбросить с себя эти колдовские цепи. Беспокойство его заключалось в том, что никто на свете, кроме его самого, никакой другой человек, не сумеет так чувствовать и видеть, как научился чувствовать и видеть он сам; ему хотелось, чтобы все они поняли его. Целые годы он работал и мечтал о том, чтобы всю остальную жизнь провести в девственных местах. Его гордостью и страстью было убить, и весь его дом был увешан головами и шкурами животных, которых он погубил. И теперь, с годами, в которые так и не оформились его мечты, что-то вдруг стало сдерживать в нем желание убивать. В последние недели он предоставил жизнь сотням живых существ, которые находились от него на расстоянии выстрела; только сегодня он позволил жить двум медведям. Трепет от этого нового удовольствия медленно, но верно вытеснял его прежние желания. Он больше не мог убивать ради одного только удовлетворения от того, что он не промахнулся и убил. Ему пришел на ум странный сон, который он видел однажды ночью у себя дома, когда хорошо потрудился и заснул. Пустые головы, висевшие на стенах, вдруг ожили и одна за другой повернулись к нему; большие ожившие глаза их ярко заблистали, и они стали обвинять его в убийстве.

Сорок лет! Ему казалось, что он все еще слышал слова Брюса.

Если дикий зверь может прожить до таких лет, то сколько же лет жизни он, Лангдон, погубил за эти дни сплошных убийств, в которые смел считать себя удачливым охотником? Сколько лет жизни он отнял у всех этих зверей, которых успел уже погубить на своем веку? Сколько лет «жизни» в общей сложности он обратил в ничто в один только тот день, когда утром убил трех медведей на одном и том же скате горы, а вечером двух карибу в долине? Целых сто лет! Сто лет, в которые бились сердца и животные радовались жизни, сведены на нет из-за каких-нибудь тридцати минут скоропреходящей страсти быть охотником и испытывать наслаждение от убийства! Сколько «времени» уже могло бы восстать против него и против его злой страсти? Он стоял перед костром, подводил итоги и с ужасом насчитал свыше тысячи лет!

Он поднялся на ноги и, выйдя из лагеря, остановился под ярким светом звезд. До него доносились ночные звуки долины, и он стал полной грудью впивать в себя бальзамический воздух. Он стоял так и задавал себе вопрос: что он выиграл от такого колоссального пролития крови целых десяти столетий жизни? И его ответ был: ничего. В тот день, когда он отнял пять жизней, он почувствовал не более радости, чем и сегодня, когда не отнял ни одной. Он как-то сразу потерял желание убивать так, как он убивал обыкновенно, но самая охота не потеряла для него своего очарования. Ее захват стал еще шире, чем прежде. Она заключала в себе для него теперь такие радости, каких он раньше и не знал. Сто новых ощущений заслонили собою моментальный триумф от лицезрения предсмертной агонии тела, сраженного его пулей. Он еще был не прочь убивать и будет продолжать убивать, иначе он не был бы охотником и мясоедом; но он уже перестал быть дикарем, и жажда убийства уже больше не будет его ослеплять.

Он посмотрел на освещенную звездами долину, в которой, по его мнению, должен был скрываться Тир. Вот это была охота, настоящая охота, и он уже предвкушал заранее восторг от этой игры. Он решил охотиться на Тира и только на одного Тира. Он был рад, что не убил его на скате горы, потому что теперь охота будет похитрее, ибо гризли уже испытал, что такое выстрелы. Лангдон был доволен, что, когда наступит конец, у него не запротестует совесть. Ведь громадное животное, которое он видел на скате горы и в которое стрелял, даром не отдаст себя в добычу. Они померятся силами. Он вступит в отчаянную борьбу, если дело дойдет до этого, и собакам, если их вовремя приведет сюда Метузин, достанется на орехи. Тир уже предупрежден. Он может спокойно перевалить через эти горные хребты и удрать от них, на что у него еще есть время, или же может оставаться и ожидать с ними борьбы. Лангдон знал, что он предпочтет последнее, и, отправляясь спать, страстно желал, чтобы поскорее настало завтра.

Он пробудился двумя-тремя часами позже от целых потоков дождя, которые заставили его вылезти из-под одеяла и закричать Брюсу. Они не раскидывали палатки, и через несколько минут он уже слышал, как Брюс анафемствовал, что не сделал этого своевременно. Ночь была темна, как в глухой пещере, за исключением только тех моментов, когда ярко вспыхивала молния и горы содрогались и ревели от грома. Высвободившись из-под своего промокшего одеяла, Лангдон встал на ноги. Яркая молния осветила Брюса, сидевшего на войлоке, с волосами, спустившимися на его длинное, худое лицо; увидев его, Лангдон стал весело смеяться.

– Хороший будет завтра день! – подъязвил он, повторив слова Брюса, сказанные им перед отходом ко сну. – Посмотрите, как белеет снег на горных вершинах!

Неизвестно, что ответил Брюс, так как его слова были заглушены раскатом грома.

Лангдон выждал следующей вспышки молнии и отправился искать убежища под густым можжевельником. Здесь он просидел на корточках около десяти минут, когда дождь прекратился так же быстро, как и пошел. Гром откатывался к югу и вместе с ним туда же уходила и молния. В темноте до Лангдона доносились ворчания Брюса. Затем вспыхнула спичка, и он увидел, что его приятель смотрел на часы.

– Скоро уже три часа, – сказал он. – Черт бы взял этот дождик, не правда ли?

– Почему? – беззаботно ответил Лангдон. – Я его ожидал! Ведь вы знаете, Брюс, что когда на горных вершинах белеет снег…

– Да будет вам! Давайте лучше зажжем огонь. Хорошо еще, что мы не забыли покрыть брезентом наши съестные припасы. Вы промокли?

Лангдон стряхивал с волос воду. Он был мокр как курица.

– Нет. Я все время сидел под можжевельником и ожидал дождя. Когда вы обратили мое внимание на белизну снега на горных вершинах, то я уже знал заранее…

– Черт бы побрал этот снег! – проворчал Брюс.

И Лангдон слышал, как он стал обламывать с сосны сухие смолистые сучья.

Он отправился помочь ему, и через пять минут они уже разводили огонь. Свет от костра осветил их лица, и каждый из них заметил, что оба они чувствовали себя скверно. Брюс ухмылялся из-под своих промокших волос.