Редьярд Киплинг – Дом англичанина. Сборник (страница 108)
Через стеклянную дверь в зал по двое, по трое впархивали девочки и скользили по полу. Матери и гувернантки рассаживались группками вдоль стен. Их приглушенное перешептывание кольцом охватывало тишину зала, они кивали друг дугу, здороваясь с сидящими напротив. В тусклом свете туманного дня сумрачный зал казался похожим на церковные своды.
За три минуты до начала занятий в дверях возник администратор отеля и остановился, глядя в сторону рояля. Мисс Пил разбирала ноты; заметив его, она оторвалась от своего занятия.
— Лулу пришел, — шепнула она.
— Вижу, — ответила мисс Джеймс.
Лулу, пылкий и стройный швейцарец, виновато отвел глаза, деловито оглядел зал и добавил света. Мисс Джеймс нахмурилась и, взяв ноты вальса, сделала вид, что изучает их. Вздохнула: до чего же она устала. Еще две девочки скользнули в зал, прошмыгнув мимо администратора. И дверь, качнувшись, тоже тяжело вздохнула.
— Он ушел, — сказала мисс Пил и снова погрузилась в ноты.
— Вижу, — ответила мисс Джеймс.
Без четверти четыре. Обе посмотрели на часы — пора начинать. Учительница отошла от рояля, аккомпаниаторша села за инструмент, поставила ноты «Военного марша», подтянула браслеты на руках и застыла, не сводя глаз с мисс Джеймс. Та стояла в дальнем конце зала и не мигая смотрела в зеркало на противоположной стене.
— Добрый день! — зазвенел серебристый голосок Джойс. Девочки выбежали на середину зала, поправляя платья. — Становитесь для марша! Гризельда ведет… Взялись за юбочки, правая нога вперед, оттянули носок… Начали! Правая — левая — правая — правая — правая — выше подбородок — хорошо! Руки, Филлис… Носок, Джин… Носок, Марджери, Марджери, как ты идешь… носо-о-о-о-к!
Мисс Пил наяривала «Военный марш». Гризельда — сама безукоризненность, спина прямая, лицо непроницаемое, упруго оттянутый носок вздрагивает от напряжения — провела пятьдесят душ по кругу к середине зала. Здесь они разделились — одни направо, другие налево, — снова встретились, пошли по двое, по четыре и заняли позиции для экзерсисов. Все шло как обычно.
Пять позиций: мелькание ног, прямых как циркули. Первая… вторая… третья… четвертая… пятая! Начало каждой новой позиции возвещал аккорд — оглушительное дребезжание, прорезавшее тишину. Девочки по команде замерли в пятой позиции, и мисс Джеймс поплыла между рядами.
Марджери Мэннинг все делала не так. Эти среды отравляли ей всю неделю. Она твердо знала — мисс Джеймс ее ненавидит. И действительно, мисс Джеймс ее ненавидела. Нелепо одетая девочка, бабушкина внучка. Рыжие букли тяжело обвисли, и белые банты тоще повисли; от тепла очки все время запотевали, и тогда она ничего не видела вокруг. Марджери ссутулилась, испуганно подалась вперед. Мурашки побежали у нее по спине, а мисс Джеймс в своем голубом воздушном платье со складками, похожем на чашечку гиацинта, мягко ступая, все ближе подходила к ней.
— Теперь Марджери… Марджери Мэннинг, как ты стоишь?
Они впились друг в друга глазами; все вокруг замерли. Марджери думала: «Она готова убить меня». Мисс Джеймс думала: «Я готова убить ее — прямо сейчас». На ее лице появилось выражение холодной тоски. «Ну-ка,
— Вот так, — кивнула мисс Джеймс. — Теперь поняла?.. Повтори сама… Пожалуйста, музыка. Начали! — Рояль задребезжал карающе, звуки обрушились на Марджери, будто топор мясника. —
У Марджери были кокетливые повадки хорошенькой девочки, делавшие ее жалкой. Вот и теперь она игриво откинула назад тяжелые локоны, а те ударили ее по спине. Через запотевшие стекла очков она уставилась на мисс Джеймс снизу вверх, словно толстенький зверек, попавший в ловушку, — как крыса, которая ни у кого не вызывает жалости.
— Да, мисс Джеймс.
— Постарайся запомнить, — сказала мисс Джеймс и пошла дальше. В ней встрепенулась ее спящая душа, легкое приятное колыхание нарушило бесстрастное оцепенение. На щеках выступил нежный румянец. Она подумала о Лулу, она почти чувствовала себя женщиной.
Перешли к самым изящным экзерсисам — к прыжкам. Мисс Джеймс освободила от них совсем маленьких девочек. Выстроившись рядами, девочки пружинисто подпрыгивали, взлетая вверх, так что мелькали оборки на нижних юбках, взмахивали округленными руками, разводили и сводили их, вскидывали головы. Они будто что-то собирали, кидали, ловили, будто разбрасывали вокруг розы. Мисс Пил с мрачноватой бравурностью играла песенку «Куда же, куда пропала моя собачка!».
В каскаде прыжков лучше всех были Гризельда, Лоис и Синтия, Джин Джоунс и Дорис. Их поставили впереди, чтобы остальные учились, как надо выполнять эти упражнения. Марджери Мэннинг казалось, когда танцует какой-нибудь отличившийся счастливчик, то и музыка звучит по-другому, звуки не обрушиваются, как удары топора, а порхают, словно легкие перышки, и, покружившись над ним, улетают прочь.
После прыжков были упражнения с лентами и булавами. Потом танцы. Маленькая Синтия исполнила испанский танец под восхищенное аханье зрителей — прелестная, как настоящая испанка. Мисс Джеймс разрешила ей принести в следующий раз кастаньеты. В ирландской джиге блистали Гризельда и Дорис; они плясали задорно, совсем по-ирландски. Еще две пары отличились в гавоте и исполнили его отдельно, в пример остальным. «Как же научить вас делать реверанс?» — вздохнула мисс Джеймс. Надо во что бы то ни стало научить их делать реверанс. Они приседали, будто вертел проглотили, ноги застряли где-то позади, колени выпирают вперед.
— Смотрите на меня, дети. Следите за мной… — Они неохотно окружили ее. Они знали, что им никогда не сделать реверанс так, как она. Мисс Джеймс присела, склонив голову и согнув руки. Она опускалась на пол, словно растекалась по нему, и снова поднималась. «Мне бы такое платье», — думала Дорис. «Будто не человек вовсе», — думала Джин Джоунс.
У двери стоял администратор и смотрел через стекло. Глаза чуть скошены к переносице, лицо сосредоточенно. Мисс Пил медленно проигрывала трель в такт приседаниям мисс Джеймс, склоняющейся в реверансе.
После танцев мисс Джеймс объявила перерыв. Девочки врассыпную побежали к стульям у стен. Марджери Мэннинг подошла к бабушкиной служанке, которая вязала носки, и села рядом.
— Снова не так, — сказала бабушкина служанка, облизнув тонкие губы. — Ты бы поучила этот испанский танец дома.
— Не твое дело, — огрызнулась Марджери, она была груба с прислугой, и пересела через три свободных стула. Она не спускала глаз с мисс Джеймс. Та обходила матерей и хвалила отличившихся девочек. Около гувернанток мисс Джеймс не задерживалась, она и без того еле на ногах держалась от усталости.
У Марджери за спиной сидели Синтия с матерью. Взявшись за руки, они возбужденно обсуждали, как Синтия будет танцевать с кастаньетами. Синтия казалась окутанной любовью, которая, точно облачко, обволакивала ее, сопровождала повсюду. К ним приближалась улыбающаяся мисс Джеймс. Запрокинув голову на короткой шее и теребя локон, Марджери следила за ней. Проходя мимо, мисс Джеймс почувствовала какой-то слабый толчок, снова ощутила трепетание жизни, глаза ее вспыхнули.
— Не ломай стул, — проговорила она и, выдавив улыбку, прошла мимо.
Мисс Пил приютилась у радиатора.
— Ну как ты? — спросила она. — Не можешь не обойти всех этих гусынь? Тебе нехорошо?
— Как-нибудь дотяну до конца урока… Слышала, как я расправлялась с этой девчонкой Мэннинг?
— С которой?
— Да знаешь. Рыжая. — Она рассмеялась коротким смешком и села, поглаживая руку. — Эта девчонка меня просто из себя выводит… Сама не знаю почему…
— С кем она пришла?
— С прислугой.
— Может, отдаст богу душу, — весело сказала мисс Пил, пробегая глазами по нотам фокстрота.
— Ах, зачем же, — вздрогнула мисс Джеймс. Без Марджери Мэннинг она уже не могла: ей хотелось стереть ее в порошок. Мисс Джеймс встала и громко сказала: — Все становятся в пары на вальс!
— Приходил Лулу, — торопливо проговорила мисс Пил. — Когда ты с ним встретишься?
Мисс Джеймс пожала плечами и отошла. Заиграла музыка.
Тем временем туман совсем почернел, в окна смотрела ночь. Ярко сияли люстры. По залу плавно кружились дети. Отражаясь в большом зеркале на стене, они двоились, вырастали в толпу и снова двоились, повторенные в темных стеклах окон. Мисс Джеймс удивилась, почему не задернули шторы. Почувствовав взгляд Лулу, неотрывный, откровенный взгляд страсти, она направилась к двери, распахнула ее и сказала:
— Пожалуйста, опустите шторы. Так в зале неуютно, и дамам неприятно — ведь в окна может любой заглянуть.
— Вы хотя бы раз, хотя бы сегодня не будете торопиться на поезд? — спросил он. — Да?
— Нет, не могу, я устала, голова болит. И вы же знаете, со мной Пили. Она не поедет домой одна.
Обогнув зал, он подошел к окнам, потянул за шнур, и шторы, бесшумно вздрагивая, скользнули вниз. Потом приблизился к Пили, погладил по спине; ее пальцы продолжали бегать по клавишам.
— Я хочу, чтобы она провела со мной этот вечер, — сказал он, наклоняясь к Пили через плечо. — И мы поужинаем втроем, да? А в 8.40 я посажу вас на поезд. Хорошо? Пили, милая, хорошо?