Red Umbrell – Романов (страница 1)
Red Umbrell
Романов
Если мир сузится до одного дома, мы не должны позволить сердцу сжаться вместе с ним. Если у нас отнимут сад, мы его нарисуем. Если нам запретят петь, мы будем шептать. Если у нас отнимут голос, у нас останется взгляд. А если у нас отнимут взгляд, останется прикосновение. Всегда что-то остаётся.
Глава 1 – Царское Село, весна 1917 года
15 марта 1917 года
Утром тучи отступили, как усталые занавеси. Небо было бледным, с синеватым отливом – таким, каким я помню его на наших летних днях в Ливадии. Только теперь оно не пахнет морем, а талым снегом и пылью в коридорах. В нашей комнате окно всё ещё закрыто; на стекле – тонкая трещина, крошечная, как жила, сквозь которую в комнату входит луч света – золотая нить, что играет на столе.
Сёстры ещё спят, каждая в своём сне, а я пишу, чтобы не думать.
Говорят, отец отрёкся от престола. Это слово – твёрдое, холодное, чужое. Звучит так, будто должно случиться с кем-то другим. Ольга произнесла его первой – не дрожала, но голос её опустился, как камень в воду. Татьяна отвела глаза, Мария перекрестилась, а я засмеялась – не по-настоящему, а будто старалась убедить саму себя, что ничего страшного не происходит. Но страшно. Всё меняется, и мы чувствуем это во всём: в том, как мать закрывает глаза во время молитвы, в тишине, что следует после того, как отец проходит по коридору, в том, как стражники произносят «Ваше Высочество» – без поклона, коротко, как приказ.
После полудня я села писать письмо тёте Ольге, но не смогла перейти первую строку. Перо застыло над бумагой, а мысли расходились. Всё, что я хотела сказать, было слишком просто:
Но, кажется, теперь не время для простоты.
17 марта 1917 года
Свет меняется. Весна пытается войти, но снег всё ещё держится, как старая привычка. Сегодня я смотрела во двор из окна. Часовые стоят, словно ледяные фигуры. Их четверо, меняются по часам. Один – с тёмными усами – смотрит на нас не враждебно, а пусто, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Когда наш взгляд случайно встречается, он опускает голову. Может быть, он тоже боится.
Сёстры стараются сохранить обычный распорядок – Ольга читает, Татьяна чинит кружевные рукава материнского платья, Мария помогает Алексею с игрушками. А я сегодня решила рисовать. Взяла карандаш и попыталась нарисовать наш сад – таким, каким он был до войны: сирень вдоль ограды, белые скамейки, дорожки, посыпанные светлым песком. Рисую – и не получается. Снег всё съел. Когда пытаюсь представить его в красках, всё становится белым, бесконечно белым. Только иногда, закрыв глаза, я слышу плеск воды в фонтане и вижу себя босиком, бегущей по аллее, и мамин голос: «Настя, опять без туфель!» – и всё это длится мгновение – и исчезает.
После полудня я читала старые страницы дневника. Сколько там смеха! Я писала о балах, о наших собаках, о Распутине, который говорил матери, что всё пройдёт «через огонь и воду». Тогда я думала, что это метафора. Теперь думаю – он знал больше, чем мы.
20 марта 1917 года
Отца мы видим редко. Он стал тише, чем когда-либо. Когда я встречаю его, он не смотрит на меня тем царственным взглядом, который я помню с петербургских парадов, – теперь в его глазах поиск покоя. Сегодня он сидел у окна, глядел на тающий снег и сказал:
– Птицы не знают об отречении. И это хорошо.
Я кивнула и промолчала. В тот миг я поняла, что больше не нужно задавать вопросов. Вопросы стали лишними, как украшения в пустой комнате.
Мать молится дольше, чем раньше. Когда прохожу мимо, слышу тихий шорох чёток. В её руках даже боль выглядит достойно. Я не такая. Я чувствую страх – и стыжусь его. Когда закрываю глаза, мне кажется, что кто-то смотрит на нас издалека и спрашивает:
Он выглядит как тишина между двумя молитвами.
24 марта 1917 года
Вечер был спокойный. Ольга читала вслух книгу о путешествиях. Голос её был тихим, почти убаюкивающим. Когда она упомянула море, мать вздрогнула. Я знаю – она думала о Ливадии. О берегу, где мы были вместе в последний раз – до того, как всё стало «запрещённым».
Распутина теперь никто не вспоминает, но я помню его. Его взгляд – острый и мягкий одновременно – и слова, сказанные мне в детстве:
Тогда это казалось бессмыслицей. А теперь, когда пишу, думаю – может, он был прав.
29 марта 1917 года
Стражники сменяются, как тени, проходящие сквозь день. Новый молодой часовой – с шрамом – часто смотрит в наше окно. Однажды я ему улыбнулась. Он не ответил, но на следующий день, сменяя старшего, оставил на подоконнике маленький цветок – хрупкий, почти засохший, но настоящий.
Ольга сразу убрала его, сказав:
– Это небезопасно, Настя.
Я знаю. Но в этой крошечной вещи есть жизнь.
Странно, как теперь всё человеческое должно быть скрыто.
2 апреля 1917 года
Я начала писать письма – хотя никогда их не отправлю. Пишу Алексею, когда он спит, тёте Ольге, себе самой. Бумаги спрятаны в переплёте книги. Одно письмо начинается так:
В этих письмах я пытаюсь удержать запахи, звуки, свет – всё то, что нельзя положить в чемодан.
Сегодня вечером мать сидела у иконы преподобного Серафима. Лампадка горела тихо, и аромат воска наполнял комнату. Татьяна читала молитву, а я смотрела на пламя. Мне захотелось знать, как выглядит небо, когда кто-то молится из замкнутого пространства.
Может быть, Бог лучше слышит самые тихие молитвы?
8 апреля 1917 года – Пасха
На столе было всего три красных яйца. Мы хранили их с прошлого года. Ольга испекла кулич из муки, которую часовые принесли из соседней пекарни; тесто не поднялось, но мы смеялись, будто всё вышло как надо.
Мама тихо сказала:
– Христос воскресе.
А мы ответили громко, все вместе, как дети, надеясь, что наши голоса дойдут до небес.
Когда вошёл часовой, он остановился. Ничего не сказал, только снял фуражку.
В тот миг я поняла – даже он, пусть на мгновение, поверил, что жизнь ещё имеет смысл.
12 апреля 1917 года
Мне снится стекло, которое трескается без звука.
По ту сторону стоят лица – знакомые, но далёкие. Я пытаюсь крикнуть, но голос не проходит. Когда просыпаюсь, чувствую, что я не одна, хотя все спят. Это странное ощущение – будто сама история дышит с нами в одной комнате, наблюдает и записывает каждую мелочь: движение руки, вздох, моргание.
Татьяна говорит, что я пишу слишком много.
Ольга – что я пишу, потому что хочу понять.
Мария – что я пишу, потому что боюсь.
Все три правы.
15 апреля 1917 года
После полудня. Снег наконец отступил. Вдали видна грязная тропинка, а над ней – несколько птиц. Они летят низко, словно и сами не верят, что весна – настоящая.
– Когда всё это пройдёт… – сказала Мария и замолчала.
Мы научились не заканчивать фразы, в которых есть будущее.
Вместо этого говорим о пустяках: о платьях, песнях, цвете неба.
Я сказала, что научусь лучше фотографировать. Мой старый аппарат всё ещё работает, хотя пластинок мало. Когда смотрю в объектив, всё кажется спокойным – даже часовые, даже эта комната.
Словно камера знает, как приукрасить действительность.
Отец застал меня, когда я снимала его стул.
– Зачем? – спросил он.
– Потому что он не двигается, – ответила я.
Он улыбнулся.
Эту улыбку я запомню на всю жизнь.
20 апреля 1917 года
Пришли вести. Говорят, нас перевезут – в Тобольск.