Red Umbrell – Балерина (страница 1)
Red Umbrell
Балерина
Если ты когда-нибудь любила меня
Дочь Сибири в Белграде
«Михаил Барышников и Анна Лагуна выступают в Нови-Саде.
Немало белградцев собирается провести “уикенд в Нови-Саде” – всё ради великого танца, праздника для глаз.
На сцене Сербского народного театра Михаил Барышников и Анна Лагуна исполнят свои “Три соло и дуэт”.
Двое великих артистов, для которых возраст – не преграда, отправились в большое европейское турне.
Вся пресса, конечно, сосредоточена на Мише – русском с Бродвея. »Наташа сидела в своей маленькой, уютно обставленной квартире и читала газету.
Из крошечной кухни пронзительно свистел чайник, напоминая, что пора снять его с огня.
Кошка Плюша нервно вертела хвостом, надеясь, что глупая хозяйка наконец прекратит эту невыносимую какофонию. Наташа повернулась к Плюше и сказала:
– Ах, если бы я могла увидеть его снова…
Мы ведь танцевали вместе! И как танцевали!
Если бы ты только могла нас видеть, Плюшенька… Мы были в одном классе балетной академии
Миша, знаешь ли, вырос в Риге, в семье русских родителей. Там он и начал брать свои первые уроки балета.
В пятнадцать лет его приняли в академию
– Миша уже через три года стал солистом знаменитого Кировского балета.
Во время гастролей в Канаде, в 1974 году, он попросил политического убежища в США.
Там он выступал с разными балетными труппами.
В 1979–1980 годах был главным танцовщиком Нью-Йоркского балета.
С тех пор, как мы расстались в академии, я его не видела, не слышала…
А теперь он здесь, так близко, почти рядом с нами!
Плюша зевнула и положила свою прекрасную голову на передние лапы.
– А твоя Наташка? – словно спрашивали пушистые глаза.
– Что с ней было дальше?
– Эх, теперь я тебе всё расскажу, – сказала Наташа и тихо улыбнулась.
Родилась я в городе Тюмени, в Сибири. А уже через несколько месяцев родители увезли меня в Петровку – деревню неподалёку от сибирского города Омска. Отец там работал в сельскохозяйственном кооперативе, как и мама. Он ушёл от нас рано, когда мне было всего семь лет. После его ухода я видела его лишь однажды – когда мне исполнилось семнадцать. Это была последняя встреча, и больше в моей жизни его не было.
Мама снова вышла замуж – за доброго человека, Вадима. У них родилось ещё трое детей. Я была старшая. И всегда – одинокая. Всегда чувствовала себя не просто сестрой, а будто и сама мать. Отчим мой меня очень любил.
В подростковые годы он не сводил с меня глаз – порой обнимал и нежно гладил по плечу.
Я чувствовала какую-то твёрдую кость, что пульсировала у меня под поясницей,
но тогда я не понимала, что это, да и не вызывало во мне никакого волнения.
Я любила его сильно – по-детски, искренне. И до сих пор где-то глубоко чувствую эту теплоту. Он ушёл к Богу, и пусть ему будет легка сибирская земля – холодная, но родная.
Танцевать я начала очень рано – в семь лет. Школа была рядом с домом, я ходила туда пешком. Сама захотела поступить в балетную школу, сама просила маму, чтобы она меня записала. Кроме танца в моей жизни не было ничего. Только движение, только музыка и дыхание сцены.
Ах, Плюшенька моя, ты ведь знаешь – дети приходят на уроки,
и сразу видно, кто рожден для танца, а кто – нет.
Нас было тридцать человек в классе, а я была звездой. Так я танцевала – будто сама природа вложила это в мою кровь. Всё это, думаю, от мамы. Она была настоящим талантом – музыкальным, живым. Играла на гитаре, сама научилась. Помню, как перебирала струны – неуверенно, скромно, но всё равно звучали аккорды – мягкие, тёплые.
И голос её. . . пел не громко, но чисто и так искренне,
что казалось – поёт сама душа. Я сидела рядом, заворожённо смотрела на неё —
как она это делает? Откуда в ней это?Наверное, просто захотела – и получилось.
Мягкие аккорды наполняли наш маленький домик, обогреваемый берёзовыми поленьями. И под этот запах, под это звучание я засыпала —тихо, счастливо, будто в груди танцевал свет. Ах, как я любила танцевать, Плюшенька моя!Как же я любила!
Не могла дождаться, когда начнутся уроки. В те дни я вставала с первым солнечным лучом —нетерпеливая, как ребёнок перед праздником.
Не могла усидеть – всё ждала, когда же зазвенит звонок, когда можно будет побежать в школу. Всегда была готова раньше всех, всегда – с сиянием в груди.
Три раза в неделю к нам приезжала учительница из Омска, чтобы проводить уроки балета и танца. Мы жили в деревне Петровке, в двадцати четырёх километрах от города Омска,
в самом сердце Сибири. Там был огромный сельскохозяйственный комбинат —
совхоз, который назывался
Земля – ровная, как сковорода, поля пшеницы тянулись до самого горизонта.
И мама, и отчим Вадим работали там, как и все остальные жители совхоза. Дорога – гладкая, прямая, воздух – лёгкий, сухой. Зима начиналась уже в сентябре,
а заканчивалась только в мае.
Но там, в Сибири, весна чувствуется по-настоящему —деревья пахнут, трава шепчет,
всё радуется солнцу.
А здесь. . . здесь влажно, тяжело, этот проклятый Новый Белград, эта Сербия. . .
Зачем я сюда приехала? —воскликнула она и устало вздохнула.
В этот момент раздался звонок в дверь. Наташа легко поднялась со стула
и, несмотря на годы, почти вприпрыжку пошла открывать.
На пороге стояло улыбающееся лицо соседки – Мицы, пришедшей на утренний кофе.
Они обнялись, расцеловалисьи поспешили в маленькую кухню. Мица поставила возле себя корзину для рынкаи, широко распахнув свои круглые глаза, внимательно посмотрела на Наташу.
Когда-то девушка с юга Сербии, из прекрасного города Лесковца, Мица давно обрела новый дом на севере, в Белграде. Она, как и её покойный муж Лаза, заставник и гордость ЮНА, навсегда принадлежала миру Югославской армии —тому миру, где ты велик, где тебя любят и помнят.
Родилась она в 1944 году, в Лебанах, училась в Лесковце, там же и встретила Лазу,
который служил в местной казарме. Переезжали с места на место, а под конец восьмидесятых осели в Белграде, в шестидесят четвёртом блоке Нового Белграда.
Профессиональную карьеру хозяйки Мица начала ещё в Лесковце,
но вскоре, в 1990-м, полностью посвятила себя торговле —продуктами
Дела шли неплохо —Белград был голоден по хорошим вещам, и доходы росли.
Её красноречие было легендой во дворе, и многие её побаивались —уж больно язык у неё был острый.
Но Наташа обожала Мицу —ей ни грамма не мешала её грубоватая, живая речь.
– Дорогая моя Наташа… – начала Мица, сиплым, надтреснутым голосом. – Горло сорвала, всё рассказывая, голос потеряла, а толку никакого – как стене говорю! Молчат все, как рыбы. Хоть бы кто рот открыл, сказал мне, почему этот грёбаный лифт в нашем доме не работает уже месяц! Вот если бы муж был жив, если бы в доме был мужчина, хоть кто-то, кто умеет рявкнуть, мне бы легче было!
Наташа кивнула в знак согласия, опустила глаза и погрузилась в какие-то свои, далёкие мысли.