Ребекка Яррос – Вариация (страница 17)
– Вроде бы собиралась остаться на всю неделю «Классики», но я надеюсь, что приедет на День независимости, – ответила Энн, перекладывая овощи в кастрюлю. – Ей придется приехать, потому что я люблю этот дом и не собираюсь его терять.
– Ты же знаешь, что можешь жить здесь круглый год, если захочешь? Если это сделает тебя счастливой, мы только за.
– И оставить вас двоих без присмотра в Нью-Йорке? Ну уж нет. Лучше расскажи, что тут делал Хадсон Эллис?
Ее ласковый тон и обеспокоенный взгляд напомнили мне папу.
– Со мной хотела познакомиться его племянница. – У Энн и так выдался непростой день, пересказывать ей эту абсурдную историю целиком я не собиралась. – Кажется, она подписана на Еву в «Секондз».
– Это и твой аккаунт, – сказала она, достала из холодильника уже подготовленную курицу и захлопнула дверцу. – А он, случайно, не объяснил, почему решил исчезнуть, когда ты попала в больницу? Его похитили инопланетяне?
– Нет, – ответила я, положив подбородок на колено. – Но он извинился.
– Что ж, это многое меняет. – Курица с глухим стуком упала на разделочную доску. – Ты послала его на хрен?
Я сдержала улыбку. Энн никогда не ругалась.
– Я сказала ему, что нам лучше не попадаться друг другу на глаза, пока я здесь. Столько лет прошло… Я все уже пережила.
– Хм…
Она начала разделывать курицу, ловко орудуя ножом.
– И что это значит?
Я следила за каждым движением ножа, завороженная ее мастерством.
– Это значит, что я не припомню ни одного случая, когда вы с Хадсоном жили в одном городе и не попадались друг другу на глаза, – сказала она, склонив голову набок. – Вы, ребята, что-то вроде сиамских близнецов, хуже Гэвина с Линой. А они, между прочим, встречались.
– Когда мама не видела.
Здесь воспоминания вернулись с поразительной остротой, словно этот дом – точильный камень и, если не поберечься, заточит их до бритвенной остроты.
Я потянулась, ощущая, как накатывает уже привычная полуденная сонливость.
– Когда мама не видела, – согласилась Энн. – Тем летом они с Гэвином несколько месяцев встречались тайком, пока Лине не наскучило и она его не бросила. – Энн склонила голову набок. – Это перед тем ее переводом в Сан-Франциско? Или она уже танцевала в «Метрополитене»?
– Кажется, она тогда разрывалась между Сан-Франциско и Нью-Йорком, – ответила я.
Мы обе не осмелились произнести «лето накануне ее смерти». Я попыталась побороть зевоту, но не смогла, и у меня чуть не отвалилась челюсть.
– Хм-м. – Энн отложила нож. – Ты перезвонила Кенне? Только на этой неделе она звонила раза три, не меньше.
– Перезвоню потом, – солгала я.
Чувствовала ли я себя виноватой из-за того, что не отвечала на звонки Кенны? Да. Собиралась ли исправить это и поговорить с ней? Нет.
– Она твоя самая близкая подруга, Алли, – назидательно сказала Энн.
Нотка беспокойства в ее голосе удержала меня от ответной колкости.
– И ортопед труппы, – напомнила я, взяла пустую бутылку из-под воды и направилась к кладовой, где стояло ведро для вторсырья. – И мы обе знаем, что мое восстановление проходит медленнее, чем ей хотелось бы, и она будет вынуждена сообщить об этом Василию. А тот уберет наш с Айзеком балет из осеннего сезона. Я не могу так рисковать. Я не отлыниваю. Делаю все, что в моих силах, – пилатес, силовые тренировки, эспандеры. Но я все равно еще недостаточно окрепла и не могу даже встать на полупальцы.
– А тебе не приходило в голову, что она просто хочет поговорить с подругой? – возразила Энн. Я прислонилась к дверному косяку и перенесла вес на лодыжку. – Никто и не думает, что ты тут отдыхаешь. Я вообще сомневаюсь, что ты умеешь отдыхать. Всем в труппе известно, что ты из кожи вон лезешь, чтобы вернуться в студию. Только этим ты и занимаешься. Я думала, твое пребывание здесь поможет тебе расслабиться или хотя бы улыбнуться…
– Ты заезжала к маме на обратном пути?
– Не меняй тему.
Энн пристально на меня посмотрела. Я ответила тем же. Если бы в нашем доме проводился конкурс, кто дольше выдержит неловкое молчание, я заняла бы первое место, и мы обе это знали.
– Да, я заехала в школу и повидалась с мамой. – Она вздохнула, признавая поражение.
– Не уверена, что это можно назвать школой.
Мамино заведение куда больше походило на тюрьму.
– Хочешь прогуляться, когда поставлю суп вариться?
– Ого, внезапно. Пожалуй, я лучше вздремну. – Усталость победила. Как, впрочем, и всегда. – Сон – лучшее лекарство и так далее.
– Может, после ужина сходим в кино? Сейчас ретроспектива подростковых фильмов восьмидесятых, а тебе всегда нравился Джон Хьюз, – предложила она с ласковой улыбкой.
При мысли, что придется приводить себя в порядок и играть роль прежней Алессандры Руссо на публике, я подавила очередной зевок.
– Может, завтра.
– Может, завтра, – согласилась Энн, и улыбка исчезла с ее лица. – Отдохни. Я прослежу, чтобы ты не проспала ужин.
– Спасибо.
Я вышла из кухни и поднялась по парадной лестнице, окидывая взглядом галерею фотографий на стене. Взгляд задержался на последней. Папа сфотографировал нас с сестрами вчетвером. Мы сидели бок о бок в конце пирса лицом к морю. Редкий момент, когда даже Ева не ерзала.
Ей тогда было пятнадцать, на фотографии она сидела с краю справа – сцепила руки за спиной, запрокинула голову и подставила лицо солнцу. Лина и Энн расположились посередине; девятнадцать и восемнадцать лет. Они смотрели друг на друга и смеялись, наверняка над шуткой, понятной только им двоим. Мне было семнадцать; я сидела, обняв Лину и положив голову ей на плечо, и смотрела на воду.
Боже, как же мне не хватало этого умиротворения, этой уверенности в будущем. Вместе мы были непоколебимы, как опоры пирса. Могли устоять перед штормом, которым обычно выступала наша мама. Когда непомерные ожидания матери тянули нас на дно, мы опирались друг на друга, и нести груз становилось легче.
Но тут я вспомнила, что Лина умерла всего через пару недель после того, как папа повесил этот снимок на стену. Мимолетное ощущение покоя тут же исчезло. Жизнь оказалась к нам чертовски несправедлива. Лина должна была быть здесь, танцевать «Жизель» на сцене в Нью-Йорке, например, или что где-то еще делать что-нибудь другое.
Она должна была жить.
Она бы смогла утешить Энн и подсказать, как мне поступить с лодыжкой – нагружать или не трогать. Она бы знала, какой путь выбрать Еве и как общаться с мамой. Она бы показала нам всем, как быть взрослыми.
Я зашла к себе, рухнула на кровать и укуталась в знакомое стеганое одеяло цвета роз, ощутив его приятную тяжесть. Много лет я отказывала себе в отдыхе, и теперь мое тело наверстывало упущенное. Оно не спрашивало моего согласия и засыпало в самый неподходящий момент.
Я повернулась к плетеной белой тумбочке, чтобы положить на нее телефон, и проверила, надежно ли спрятано в ящике кольцо Лины с аметистом. Взгляд упал на тест ДНК, и я посочувствовала Джунипер. Она всего лишь хотела выяснить, кто она.
На долю секунды я пожалела и Хадсона. Девочка очень расстроилась.
Что ж, он хотя бы извинился. Было время, когда я простила бы его без вопросов. Тогда я верила, что он ни за что не исчезнет по своей воле. Я доверяла ему больше, чем собственным сестрам. Но теперь мне, видимо, придется смириться, что я никогда не пойму, почему Хадсон ушел из моей жизни, даже не попрощавшись, как я смирилась с такой ранней смертью Лины и перестала искать ответ на вопрос, почему она умерла, а я – нет.
Я взяла коробку и прочитала инструкцию на обороте. Вроде ничего сложного. Загрузить приложение, сунуть в рот ватную палочку и отправить коробку по почте.
Детей у меня нет, так что переживать не о чем. Черт, да я была девственницей почти до двадцати! То есть еще несколько лет после рождения Джунипер.
Может, мне и не получить от жизни всех необходимых ответов, но я могу помочь девочке, доказав, что ее ответ – не я.
Шесть дней спустя пришло уведомление о результате.
И он поверг меня в шок.
Глава седьмая
Хадсон
Я крутил в руках бокал с теплым пивом и шкрябал по столу выпуклыми краями пустой бутылки. Из допотопного музыкального автомата в углу бара доносился голос Курта Кобейна, певшего о коробке в форме сердца. Из всей музыки Гэвин разрешал ставить только гранж и изредка панк.
Шесть дней.
Сам не знаю, как продержался целых шесть дней и не притащился к Алли, чтобы попросить у нее прощения. Впрочем, одними извинениями и неубедительными отговорками ничего не исправить. Тут требовалось нечто более серьезное: расшибиться в лепешку, ползать перед ней на коленях и, возможно, отдать частичку своей души. И даже это могло не сработать.
Резкий удар по ноге привел меня в чувство; Эрик Бичман сидел напротив и выжидающе смотрел на меня.
– Правда, Эллис? – спросил он и кивнул на сидевшую рядом со мной девушку.