Ребекка Торн – Карта убийцы (страница 14)

Сначала Блю внимательно присматривалась к Девлину, точно так же как прежде следила за настроениями своей матери, но она не стремилась отслеживать изменения психического состояния мистика; она пыталась узнать какие-нибудь страшные тайны о человеке, который украл у нее мать. Блю пыталась найти дыры в этих новых отношениях, какие-либо скверные черты в характере Девлина, причины, по которым Бриджет нужно будет немедленно уйти от него и возвратиться вместе с Блю в убогую, грязную квартиру в центре Престона.

Но ничего не находила. Даже когда она прикасалась к колоде Таро вслед за своим отчимом, ей удавалось уловить лишь теплое чувство удовлетворения, приправленное корицей, и пару-тройку раз, когда она правильно называла значение какой-то карты или ее место в арканах[22], гордость. Блю не знала, как ей относиться к этим чувствам.

Хуже того, что теперь ей приходилось делить свою мать с Девлином, было то, что тот делал Бриджет счастливой так, как это никогда не удавалось Блю, как бы она ни старалась, со всеми своими дарами и способностями. Блю ощущала счастье матери в каждом прикосновении и поцелуе на ночь, ощущала радость, крепко привязанную к другому человеку.

Девлин не был злым человеком, однако Блю жаждала этого, и вызванное этим желанием чувство вины терзало и мучило ее. Всякий раз, когда Девлин целовал Бриджет, Боди хмурился еще больше, а когда он занимался с Блю в своей комнате, Арла сидела в углу и плакала.

Блю пробовала играть с детьми, живущими по соседству, к чему ее подталкивал скорее Девлин, чем мать. В хорошую погоду, когда Блю заканчивала заниматься, дети как раз возвращались домой из школы, и ее буквально выпихивали на улицу. Блю стояла в стороне, глядя на то, как дети играют в классики или бегают по глубоким лощинам, разрезающим склон между стоящими на террасах домами. Боди и Арла не присоединялись к ней, что, пожалуй, было лучшим во всей этой ситуации. Блю никогда не приглашали на чай, а детям, которых звала к себе ее мать, никогда не разрешалось заходить в дом (родители запрещали им проходить дальше калитки), но по крайней мере в хорошую погоду она могла наблюдать за их играми со стороны.

В плохую погоду, когда дождь загонял всех по домам или лед превращал беготню в опасное занятие, Блю садилась у окна, тасовала колоду и гадала, какую карту выберет какой ребенок. Паж Жезлов (перевернутый)[23] – для Леви, который украдкой щипал свою младшую сестру, когда, как ему казалось, никто не смотрит, а если та заливалась слезами, сваливал все на собаку. Невинная, немыслимо безнадежная Шестерка Кубков[24], перевернутая, для Розанны. Когда игры надоедали ей, она заводила разговоры с клиентами Девлина.

Когда Блю было девять лет, пришел мужчина в годах; что было очень странно, поскольку к Девлину обращались преимущественно женщины. Мужчина был худой и высокий, с копной седых вьющихся волос и темной кожей, покрытой белыми пятнами. Он ходил, опираясь на палочку, и говорил с акцентом, в котором чувствовался запах клевера, выделанной кожи и табака.

– Меня зовут Джекоб, – представился мужчина и, достав из кармана бумажный пакет, протянул его Блю. – По телефону мистер Чародей сказал, что у него есть дочь.

В пакете обитали конфеты, в черную и белую полоску, в прозрачной обертке, с сильным запахом мяты, и когда Джекоб предложил Блю взять несколько штук, та так и сделала.

Боди наблюдал за этим с крыльца; его детское лицо скривилось от возмущения этой несправедливостью.

– Спасибо, – поблагодарила Джекоба Блю и, отправив конфету в рот, обернулась к брату.

Ее язык почувствовал сладкий вкус сахара, в ноздри ударил аромат перечной мяты, но тут в горле у нее застряло терпкое зловоние тухлого мяса. Раздираясь между отвращением и стремлением быть вежливой, Блю застыла, зажимая конфету зубами, стараясь удержать ее подальше от языка и борясь с тошнотворным позывом. Боди злорадно ухмыльнулся.

Положив руку Блю на голову, Джекоб взъерошил ей волосы кончиками пальцев. Ужас, вызванный коварным поступком Боди, разочарование по поводу обманутых ожиданий насчет конфеты, и это прикосновение, прикосновение к голове, оказались чересчур сильным потрясением.

Резко отпрянув назад, Блю ударилась затылком о столешницу. Конфета выпала у нее изо рта, и она не стала ее поднимать. Она принялась растирать ушибленное место, и тут прибежала мать.

Бедняга старик извинился и спросил у Блю, сильно ли она ударилась, а та вынуждена была ответить:

– Все в порядке, просто я вздрогнула от неожиданности, только и всего.

Мать решила, что она здорово ударилась головой, однако Блю растирала затылок не из-за ушиба, а из-за прикосновения.

Такое происходило не со всеми. Мать неизменно действовала на нее только так, ее чувства были настолько сильными, что Блю не могла заглянуть сквозь них и увидеть исходную причину. А вот когда к ней прикасались во время игры в салки дети на улице, Блю ощущала лишь их восторженное возбуждение, словно адреналин игры был заразителен.

Лишь однажды это явилось для нее шоком, и это случилось с Розанной, пухленькой светловолосой девочкой, живущей напротив. Ее мать работала в вечернюю смену в супермаркете в городе, а отец постоянно был в домашнем халате, с приклеенной к руке банкой выпивки, и почти не выходил из дома.

– Что это у тебя с лицом? – как-то спросила у нее Блю. Розанна два дня не ходила в школу, и сейчас щеки у нее были покрыты красными точками.

– Это сыпь, – объяснила Розанна. – Она заразная, так что тебе лучше ко мне не прикасаться.

Подбодренная ее искренностью, Блю сказала:

– А что это за следы у тебя на ногах?

– Папин ремень, – сказала Розанна. – За щеки.

– Это тоже заразно? – спросила Блю.

– Папа говорит, я подцепила сыпь от мамы.

Блю не нужно было прикасаться к Розанне, чтобы это почувствовать. Девочки сидели бок о бок на низкой кирпичной ограде. Тревога Розанны перетекала в Блю, заражая ее необходимостью соблюдать осторожность, молчать, вместе с уверенностью в том, что, если она просто будет вести себя хорошо, все будет в порядке. Перевернутая Шестерка Кубков, во всей своей красе. И когда Розанна вдруг хлопнула Блю по руке и воскликнула: «Теперь ты водишь!», ей потребовалось какое-то мгновение, чтобы стряхнуть с себя ужас и броситься за ней.

Однако прикосновение Джекоба не было похоже на все то, с чем Блю сталкивалась прежде.

Оно погрузилось ей в желудок и вцепилось в сердце. Уголки ее губ опустились вниз, спина сгорбилась, признавая поражение. Но это была не просто грусть, не просто одиночество; чувство оказалось таким многослойным, что Блю не смогла в нем разобраться.

Старик проследовал за Девлином через кухню в комнату, обитую бархатом. В таких случаях Блю обычно шла к своей матери, однако тут она села у двери и стала слушать.

Мягко шелестели тасуемые карты, Блю чувствовала сочный аромат благовоний, проникающий под фанерной дверью.

– Очистите свой рассудок, – медленно произнес Девлин. Более выразительно, чем он говорил в повседневной жизни. – Отпустите все свои страхи, свои надежды, свои заботы; очистите свое сердце и позвольте всем своим чувствам перетечь в карты.

Блю сидела, обхватив колени руками, склонив ухо к двери, а мать наблюдала за ней с кухни и радовалась, поскольку ей казалось, будто дочь учится.

– А, Пятерка Мечей[25], – пробормотал Девлин, и Блю подалась вперед, мысленно представляя себе, как Джекоб также подался вперед.

– Вы готовы сразиться с прошлым и двинуться вперед к самоисцелению… О да, только взгляните: Тройка Кубков[26]; ваше сердце открыто. На протяжении длительного времени оно оставалось закрытым, но вы открыли его, подобно тому как раскрывается навстречу солнцу цветок, и прошлое – это нектар вашей души, готовый насытить настоящее.

А Блю подумала, что все совсем не так. Джекоб бежит от своего прошлого, хочет расстаться с ним, отказаться от него, и вовсе не собирается с ним сражаться.

– О, пять-пять! – визгливо ахнул Девлин. – Воистину, вот уж чудесное сочетание! Верховный жрец[27], пятая карта из Старших арканов, вместе с Пятеркой Мечей. В них мудрость и великая духовность. Вы покончили с прежней жизнью и можете двигаться вперед, с ясностью и мудростью; вы вольны двигаться вперед и – да, совершенно верно… прошу прощения, сэр, я так понимаю, вы разведены?

– Нет, не разведен…

– Но вы были женаты?

– Да, я…

– Ваша жена умерла? – Голос Девлина смягчился, и Блю представила себе, как он сочувственно кивает, тряся своим двойным подбородком. – Она тоже была очень духовной. Полагаю, она ходила в церковь, но также… Да, ваша жена ходила консультироваться с тарологами, не так ли? Вы не знали? Значит, она делала это втайне от вас. Посмотрите – Жрица[28]. Да, ваша жена действительно была очень духовной, и вы чувствуете себя потерянным без ее руководства; ваша душа дрейфует по воле волн. Ага! Да, вот оно что, теперь я вижу… Есть другая женщина, ваша любовь к жене натыкается на противодействие, а ваше влечение к этому другому человеку является одновременно препятствием и страстью. Взгляните, Звезда[29]…

Дверь в комнату оставалась закрыта еще двадцать минут, а когда она наконец открылась и Джекоб вышел, у него на щеках блестели слезы и он дрожал. Остановившись на пороге, Джекоб долго тряс Девлину руку, горячо благодаря его, и Блю, растроганная, смущенная всей той ложью, которую ему пришлось проглотить, бросилась к нему.