Ребекка Стед – Когда мы встретимся (страница 2)

Когда мама наконец за мной пришла, она обняла Белл и прошептала ей на ухо: «С меня причитается», – как будто я какая-то обуза, а не человек, который по доброй воле распаковал три ящика зеленых бананов и перерыл всю морозилку в поисках просроченных продуктов. Потом мама купила коробку клубники – хотя я точно знаю, она считает, что клубника у Белл так себе и к тому же чересчур дорогая. Она называет ее НКП. Это расшифровывается как «нечто клубникоподобное».

– Как этому Робби вообще взбрела в голову такая чушь – что человек способен назвать родную дочь в честь убийцы? – спросила мама. До нашего дома было еще полквартала, но она уже держала ключ наготове. Мама не любит топтаться перед дверью, нашаривая в сумке ключи. Говорит, это приманка для грабителей.

– Не убийцы, – сказала я. – Похитителя. У Робби папа прокурор. Он говорит, правило Миранды названо по имени человека, который совершил страшное преступление. Это правда?

– Формально – может быть. Но вообще-то правило Миранды – это жизненно важная вещь. Человеку необходимо знать, что он имеет право хранить молчание и имеет право на адвоката. Это то, без чего правосудие попросту не могло бы…

– «Может быть» означает «да»?

– …и потом, Шекспир. Вообще-то это он придумал имя «Миранда» для героини своей «Бури».

Если подумать, это совершенно логично: мама мечтала быть адвокатом, поступила на юридический факультет и почти окончила первый курс, но тут родилась я, и ей пришлось бросить учебу. Сейчасона работает в юридической конторе помощником адвоката, а заодно и секретарем, потому что контора у них очень маленькая. Ричард работает там же. Он адвокат. Они очень много делают для бедных, иногда даже для преступников. Но одно дело помогать преступникам, и совсем другое – называть в их честь дочерей.

Мама отперла дверь подъезда – эта дверь из железа и стекла и весит, наверное, целую тонну – и толкнула что было сил, так что каблуки заскользили по плиткам. Когда мы вошли в подъезд, она привалилась к двери спиной и дождалась щелчка. Если дверь закрывается сама, замок обычно не защелкивается, от чего мама просто звереет. Замок входит в список вещей, которые домовладелец не желает чинить.

– Итак? – Я нажала кнопку лифта. – Он похититель или нет?

– Ладно, Мира, – сказала мама. – Один ноль в твою пользу. Я назвала тебя в честь чудовища. Извини. Если тебе не нравится твое имя, можешь его поменять.

Вот в этом она вся. До нее не доходит, что человек привыкает к своему имени, что у человека может быть шок от такой новости.

Дома, в кухне, она кинула пальто на стул, налила в кастрюлю воды и поставила ее на плиту – для спагетти. На ней был оранжевый свитер с высоким воротом, джинсовая юбка и колготки в фиолетовочерную полоску.

– Отпадные колготки, – фыркнула я. Верней, попыталась. Я не знаю точно, как это делается, но в книжках все то и дело презрительно фыркают.

Она уселась на край стола и стала просматривать почту.

– По поводу моих колготок ты утром уже язвила, Мира.

– Да? – Обычно, когда я ухожу в школу, она еще в постели, поэтому у меня нет возможности оценить ее наряд, пока она не вернется с работы. – Тогда отпадный лак. – Ногти у нее ярко-голубые. Наверное, на работе накрасила.

Она закатила глаза.

– Злишься, что тебе пришлось долго сидеть у Белл? Но у меня была куча важных дел, я не могла просто встать и уйти…

– Ничего я не злюсь, мне нравится у Белл.

Интересно, когда она занималась маникюром – до своей кучи важных дел, после или во время?

– Вообще-то ты могла пойти к Сэлу.

Сэл и его мама Луиза живут под нами. Сэл раньше был моим лучшим другом.

– Я же сказала, мне нравится у Белл.

– Все-таки давай оставим запасной ключ в пожарном рукаве. Мало ли что.

Так что после ужина мы спрятали запасной ключ в наконечнике пыльного, свернутого в кольцо пожарного рукава на лестничной клетке. Этому рукаву уже, наверное, лет сто, он весь потрескавшийся, и мама всегда говорит, что при пожаре от него не будет никакого толку и придется прыгать из окна в соседский сад. Хорошо, что мы живем на втором этаже.

Ты просил не забыть про ключ. Если я когда-нибудь все-таки решусь написать тебе письмо, в чем я сомневаюсь, то, наверное, про это и напишу.

Блиц-раунд

Первый раунд «Пирамиды» мама называет «блиц» – там самое главное скорость реакции. В каждой команде двое участников: просто игрок и знаменитость; и вот эта знаменитость должна угадать с подсказки простого игрока семь простых слов. Если, к примеру, первое слово «вилка», то игрок говорит: «То, чем едят, но не ложка, а…»

Если у звезды есть мозги – а это, говорит мама, вовсе не факт, – то она, то есть звезда, выкрикивает: «Вилка!» Тогда раздается «дзиннь», и на экранчике, который виден только простому игроку, появляется следующее слово. На семь слов команде дается тридцать секунд.

Потом экранчики поворачиваются, и уже знаменитость подсказывает, а игрок угадывает. Еще семь слов, еще тридцать секунд, поворот – и опять игрок подсказывает, а звезда угадывает.

В блице можно набрать максимум двадцать одно очко, и тем, кому это удалось, достается приз – две тысячи сто долларов. Но самое главное тут опередить соперников, потому что команда, которая выигрывает блиц, выходит в раунд победителя – и вот там начинаются серьезные деньги.

Сегодня тренировка короткая, потому что вечером будет собрание жильцов нашего дома. Раз в месяц соседи собираются у нас в гостиной и жалуются, а мама с бешеной скоростью записывает. Большинство, правда, этими собраниями не интересуется. Только старики всегда тут как тут, потому что их мало куда приглашают и потому что они сердятся на плохое отопление. Луиза, мама Сэла, работает в доме престарелых; она говорит, что старики вообще вечно мерзнут, никак не могут согреться.

После таких собраний, на которых мистер Нанци обычно прожигает сигаретой очередную дырку в нашем диване, мама всегда пишет письмо домовладельцу, а копию посылает в какую-то городскую службу, которая вроде как должна заботиться о том, чтобы у нас была горячая вода, закрывалась дверь подъезда, а лифт не застревал между этажами. Но ничего не меняется, никогда.

Вот-вот начнутся звонки в дверь. Ричард натаскивает маму на блиц-раунд, а я делаю лимонад из концентрата и открываю пачки печенья «Орео».

Луиза стучится условным стуком, и я с подносом в руках впускаю ее в квартиру. Она берет печенюшку и вздыхает. На ней джинсы; белые медсестринские туфли она сбрасывает у двери. Луиза с трудом выносит эти посиделки, но приходит из солидарности с мамой. И потом, кто-то же должен приглядывать за мистером Нанци, чтобы он со своей сигаретой не устроил пожар.

– Лимонаду? – спрашиваю я. Не желаю изображать официантку на маминых сборищах, но для Луизы – всегда пожалуйста.

– Звучит заманчиво. – Луиза идет за мной в кухню.

Как только я вручаю ей бокал, звенит звонок. Причем звенит он добрую минуту. Почему, спрашивается, они не отрывают палец от кнопки?

– Старики, – говорит Луиза, как будто читает мои мысли. – Привыкли, что их никто не слышит. – Она берет еще два печенья и идет открывать. Вообще-то Луиза не ест, как она выражается, «магазинную еду», но говорит, что без «Орео» она бы не пережила собрания жильцов.

Через пятнадцать минут мама уже сидит на полу в гостиной и быстро-быстро строчит в блокноте, а остальные по очереди возмущаются, что в лифте грязно, на лестнице окурки, а сушилка в подвале расплавила резинку на чьих-то панталонах.

Я стою у стенки в прихожей и смотрю, как мама, не переставая записывать, поднимает палец – это она так просит миссис Биндокер говорить медленнее. Потому что, когда миссис Биндокер открывает рот, даже мама со своей стенографической скоростью за ней не поспевает.

Когда мама в первый раз увидела нашу квартиру, она заплакала. Все вокруг просто «заросло грязью», говорит она. Деревянные полы были «практически черные», окна «заляпаны сверху донизу», а о том, чем измазаны стены, ей «даже думать не хотелось». Она всегда рассказывает об этом одинаково, этими самыми словами.

Я тогда тоже была с ней, в переносном креслице. Стояли холода, мама была в новом пальто, в шкафах ни одной вешалки, а класть пальто на грязный пол или на шипящую облупленную батарею ей не хотелось, поэтому она так и держала его в руках, бродя по комнатам и уговаривая себя, что все не так ужасно.

На этом месте я всегда старалась придумать какое-нибудь место, куда она могла бы положить пальто, если бы только догадалась.

– А почему ты не бросила его на перекладину в шкафу в прихожей? – спрашивала я.

– Там было пыльно, – отвечала она.

– А на подоконник в кухне?

– Тоже пыльно.

– А приоткрыть дверь в спальню и сверху на нее – пальто?

– Я бы не дотянулась, – говорила она, – а главное, там было пыльно.

В тот день, почти двенадцать лет назад, мама сделала вот что. Она снова надела пальто, подхватила креслице со мной и пошла в магазин. Там она купила швабру, мыло, мусорные пакеты, рулон самоклеящейся пленки для кухонных полок, губки, средство для мойки окон и бумажные полотенца.

Вернувшись, она вывалила все это на пол, а в освободившийся чистый пакет опустила аккуратно сложенное пальто. Потом повесила этот пакет на дверную ручку и весь день драила квартиру. А мне, по ее словам, хватило сознательности угнездиться в креслице и проспать долго-долго.