Ребекка Маккай – У меня к вам несколько вопросов (страница 20)

Короче, я облегчала ему отступление. Поставила себя в позицию девушки, довольствующейся малым, всегда претившую мне.

После перемены мы с классом собирались обсуждать монтаж, но остальные ребята увлеклись историей Талии, начали гуглить про нее, высказывать собственные теории и захотели обсудить эту тему.

Небинарные Лола запустили пальцы себе в лиловые волосы и сказали:

– Тот тип, что убил учительницу испанского в семидесятых, он к тому времени уже вышел из тюрьмы. Тут целая тема о том, как он мог жить в лесу. Просто зависать вблизи кампуса. И к нему никогда не присматривались?

– Мы поговаривали об этом, только чтобы нагнать шухеру. – Слух, должно быть, пустил какой-нибудь выпускник, четыре года слушавший байки о том, что старая куртка, висевшая на ветке, явно принадлежала бывшему парню Барбары Крокер, который теперь жил в старых воротах для лакросса, обвязав их одеялами, или, может быть, в часовой башне, откуда наблюдал за всеми нами в бинокль. – За этим нет никаких фактов.

Джамиля сказала:

– А те матрасы в лесу? Я читала, он вроде там жил.

– Да нет же. Туда школьники ходили выпивать. Как раз там были друзья Талии в тот вечер.

И всем захотелось побольше узнать об этих матрасах и ходила ли я туда, но я не поддалась на провокацию.

– Мы с друзьями больше курили, чем пили, – сказала я. – И гордиться тут нечем.

В любом случае я ни разу не была на настоящей матрасной вечеринке. Но мимо проходила много раз, и если вы приметили это место, то легко его найдете, всего в нескольких ярдах от скандинавской тропы, которой зимой пользуются любители беговых лыж, а осенью – бегуны по пересеченной местности. СМИ придавали этим матрасам сексуальный оттенок, тогда как в действительности это были просто два жутких старых матраса из общаги, отмечавшие место сбора, и любой, кто бы занялся там сексом, рисковал подхватить столбняк и блох. Весной четвертого курса, когда я забросила греблю и выкуривала по полпачки в день, мы с Джеффом Ричлером ходили туда, перешагивая через разбитые бутылки, во время свободных третьих и четвертых уроков, но садились не на вечно влажные матрасы, а на бревна, которые народ притащил на прогалину. Я курила, а Джефф развлекал меня. Иногда Карлотта пропускала занятия по ИЗО и присоединялась к нам, чтобы выкурить половину сигареты, а Джефф при этом так смотрел на нее, словно она брала у него в рот.

За полчаса вполне можно дойти – эти слова я не раз читала в интернете, когда люди задавались вопросом, мог ли кто-то уйти с вечеринки, убить Талию и вернуться, – но по снегу и льду получалось дольше, как и по грязи. Я могу с уверенностью сказать вам, что мы не смогли бы дойти до матрасов и обратно за один урок. Матрасы были, как все мы теперь знаем, на расстоянии 1,4 мили[27] как от театра, так и от спортзала. Немного дальше, чем от фотолаборатории в Куинси, откуда начинали путь мы с Джеффом.

Я снова повернулась к Бритт, вещавшей своему хору.

– Плюс, – говорила она, – единственное свидетельство того, что Омар хотя бы разговаривал с ней, это школьные сплетни. Нескольким подругам она говорила, что у нее неприятности с каким-то чуваком постарше. И вот ее подруги ищут кого-то старшего и ушлого и останавливаются на черном парне.

– Все было не совсем так, – сказала я.

В классе загомонили, но я уже не различала слов. Все мое внимание захватило слово ушлый, наложившееся на что-то далекое.

А потом – интересно, действительно ли я сидела там с отвисшей челюстью или мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица, – полушария моего мозга словно сошлись вместе после многолетнего расхождения.

Тот раз, когда вы двое остались в театре и пропустили шоу светлячков. Те дни, когда я бесконечно ждала у вашей двери, пока вы сверхурочно консультировали Талию. Ваши приглушенные голоса, голос Талии, разносящийся по комнате, долгие паузы. Я видела, как она краснела, на третьем курсе, когда говорила о вас. Видела, как вы сидели слишком близко. Видела, как она задерживалась после репетиции «Причуд».

Мы ведь обсуждали это: я, Фрэн, Карлотта и Джефф. Мы шутили, что она одержима вами, шутили, что вы спали с ней. Было ли это шуткой? Или чем-то таким, во что мы верили просто по приколу. Так же, как мы верили в местных призраков.

А что, если…

Вы даже не казались особенно шокированным ее смертью, во всяком случае не больше остальных учителей. Вы снова и снова спрашивали меня на практике, в порядке ли я, говорили о том, как шокированы ваши дети, у которых Талия была сиделкой. К тому времени я, должно быть, оставила всякие мысли о том, что тут что-то нечисто.

Тогда, в 95-м, я сперва узнала, что ходили слухи по поводу Омара, затем, что он признал вину, затем – уже после окончания учебы, – что он осужден, и только затем, что в числе свидетельств против него было предполагаемое высказывание Талии о каком-то парне постарше.

Воздух в классной комнате сгустился: у Талии были неприятности с каким-то парнем постарше.

Не в смысле, что вы могли ударить ее; я думала не об этом. У вас были такие тонкие руки. Вы боялись пчел. Я не могла представить, чтобы вы пробили кому-то голову. Я напомнила себе о тесте ДНК, указывавшем на Омара. К тому же у вас было алиби: вы допоздна оставались в театре, проверяя, упакованы ли инструменты и ноты, закатывали литавры обратно в чулан. Это я была вашим алиби, господи боже. Я сказала полиции, как мы болтали о «Храбром сердце». А потом вы пошли домой, к жене и детям.

Но все же: как парадоксально, что именно эта информация, эти слухи о Талии и о ком-то постарше изначально заставили полицию заняться Омаром.

Это обрушилось на меня с высоты двадцати трех лет.

Парень постарше – это вы.

Если у Талии были неприятности с кем-то постарше, то этот кто-то – вы.

17

Вот о чем я думала, поднимаясь по склону холма против ветра к моему гостевому дому, пропустив обед:

Класс оперы, Нью-Йорк и фонтан Бетесда.

На вашем оперном семинаре, осенью четвертого курса, нас было всего шестеро: трое втискивались на ваш диван и еще трое подтягивали мягкие оркестровые стулья. Там были я, Талия с ее Робби, Бет Доэрти, Кван Ли (который взял и стал настоящим оперным певцом) и друг Робби, Келлан ТенЙик, тот, что через двадцать лет допился до дна озера. Трудно оглядываться на то время и видеть нас обычными подростками, безотносительно того, что с нами стало в дальнейшем, – трудно не замечать таких облачков над нашими головами с надписями: «Убитая девушка», «Оперный певец!» и «Грустный алкаш».

Интересно, не для того ли вам позволили включить этот курс в расписание факультативов, чтобы он навечно остался в перечне курсов, иногда предлагаемых в Грэнби. «Вот это да! – восклицали с тех пор каждый год мамаши скучающих восьмиклассниц, листая брошюру перед офисом приемной комиссии. – История оперы! Прямо как в колледже!»

Робби Серено был там только из-за Талии, а Келлан – только из-за Робби. Звездный лыжник Робби имел все мыслимые привилегии. И он был фанфароном: как он носил шорты даже на снегу, ходил с лохматыми волосами, заявлялся на уроки с опозданием, жуя жвачку, и ни один учитель не выгонял его. Став парнем Талии, он определенно упрочил свой статус. Я не училась с Робби после английского в девятом классе и была несколько удивлена его проницательностью. Он сидел, уставившись на дырку в своих хаки, как будто витая в своих мыслях, а потом выдавал что-то вроде: «Бетховен был Майлзом Дэвисом своего времени. Типа, постоянные реновации». Возможно, Робби не был без ума от оперы, но в музыке, по крайней мере, разбирался, точнее в том, что считал достаточно клевым; в такой же манере он рассуждал о лазерных боях или чемпионате мира по футболу. Он сидел, положив руку на спинку стула Талии, чтобы ее не унесло на волнах музыки.

Я вечно буду помнить оперы, которые мы увидели в тот октябрь в Метрополитен-опера. Три оперы за три дня, за счет остальных занятий. Le Nozze di Figaro[28], La Bohème, Tosca. Этим я обязана вам: девчонка из южной Индианы смогла увидеть три оперы в Метрополитене. Это меня выжало, но перепрошило мозг.

Талия встречалась с Робби, а Бет сохла по Келлану, и все четверо дружили между собой, поэтому я и Кван оставались не у дел. Культурной программы у нас не было – с самого утра и до встречи за ужином мы могли заниматься чем хотели. Ни Кван, ни я не осмелились предложить друг другу осмотреть город вместе, так что день за днем я выходила на улицу одна и проверяла, как далеко смогу отойти от отеля, подсчитывая в уме, сколько калорий сжигаю за каждый квартал.

Я еще не видела города крупнее Индианаполиса. Правда, я пролетала через О’Хару, но это не считается. Я об этом помалкивала, не желая выставлять себя деревенщиной. Уверена, если бы вы были в курсе, то отнеслись бы ко мне внимательней, хотя бы научили, как ловить такси. Все было огромным, а тротуары – широченными, и мне все это очень нравилось, даже то, как улицы начинали пахнуть помойкой в пять вечера, когда выставляли мусор. Я все время ужасно боялась карманников, преступников, боялась оказаться в центре бандитской разборки (ох уж эти печально известные разборки Линкольн-сквера), но в остальном это был рай.

У меня было тридцать долларов на три дня, и хотя Грэнби оплачивала наши билеты в оперу и ужины, я должна была завтракать, обедать и перемещаться по городу на эти тридцать долларов. Я вставала рано (занимаясь греблей, я приучила себя просыпаться в четыре утра), выскальзывала из номера, не разбудив Талию и Бет, и покупала маленький бейгл с джемом и апельсиновый сок в ларьке через улицу. Это обходилось мне в три доллара 75 центов. На день оставалось шесть долларов 25 центов. Один раз я пообедала шербетом, который нарушил бы мою диету, если бы я съела еще хоть что-то. В другой раз взяла на улице брецель.