Ребекка Маккай – У меня к вам несколько вопросов (страница 2)
«Внимание на Гвиневру в последние две секунды, – пишет один комментатор. – Это фляжка? Хочу дружить с Гвиневрой!»
Я ставлю видео на паузу – и да, в руке у Бет серебряная фляжка. Может, она надеялась, что друзья заметят ее, а преподы на зрительских рядах не обратят внимания. А может, Бет уже набралась и ей было без разницы.
Другой комментатор спрашивает, может ли кто-нибудь опознать зрителей, проходящих к выходу мимо камеры.
Еще кто-то пишет: «Если смотрите спецвыпуск „Выходных данных“ 2005, не слушайте никого. СТОЛЬКО ошибок. К тому же ТА… звучит как первый слог „тампона“ или „табака“, а Лестер Холт твердит ТАЙ-лия».
Кто-то отвечает: «Я думала, она ТАЛЛ-ия».
«Не-не-не, – пишет первый комментатор. – Я знал ее сестру».
Еще один комментарий: «Мне от всего этого так грустно». И три плачущих смайлика с синим сердечком.
После этого мне несколько недель снилась не Талия, глядящая куда-то в сторону или что-то спрашивающая одними губами, а фляжка Бет Доэрти. Во снах мне приходилось искать ее и снова прятать. Я держала в руках свою гигантскую папку. Но мои заметки ничего не проясняли.
Театралы умоляли об этом спектакле – постоянно заводили о нем разговор годом ранее, всякий раз, как миссис Росс дежурила в общежитии. В 93-м было Бродвейское возрождение, и даже те из нас, кто не видели его, слышали музыку оттуда, доносившую до нас распад Средневековья, поцелуи на сцене, сказочные партии соло. Мне виделись замковые интерьеры, троны, деревья на шарнирах – ничего замысловатого, никакого плотоядного домашнего растения или въезжающего на сцену кабриолета «Форд-делюкс». Журналисты будущего увидят в этом уйму прозрачных метафор. Школа-интернат – лесное королевство, Талия – чародейка, Талия – принцесса, Талия – мученица. Что может быть романтичнее? Что может быть совершеннее девушки, чья жизнь оборвалась, едва начавшись? Девушка – чистый лист. Девушка – отражение ваших желаний, без примеси ее собственных. Девушка – жертва во имя идеи
Сторонний наблюдатель, вуайерист, даже правонарушитель – все они ни при чем, если девушка изначально отмечена смертью.
Зрители это любят – по интернету и телевидению.
Как и вы, мистер Блох: полагаю, вам это тоже на руку.
2
Вопреки ожиданиям, в январе 2018-го я мчалась обратно в кампус в одном из тех старых добрых «синих кэбов», которые когда-то столько раз забирали меня из аэропорта Манчестера. Водитель сказал, что весь день гонял в Грэнби.
– Все куда-то в отпуска разъезжались, – сказал он.
Я сказала:
– По домам на праздники.
Он хмыкнул, словно я подтвердила его скверные подозрения.
Спросил меня, преподаю ли я в Грэнби. Сперва меня поразило, что он не принял меня за школьницу. Но затем я увидела свое отражение в зеркальце заднего вида: собранная взрослая женщина с морщинками вокруг глаз. Я сказала, что нет, не совсем, просто еду преподавать двухнедельный курс. Я не стала объяснять, что училась в Грэнби, что знаю дорогу, которой мы едем, как свои пять пальцев. Я подумала, что не стоит вываливать на него столько информации в таком поверхностном разговоре. Я также не стала ему объяснять, что такое миниместр, посчитав, что это прозвучит как-то мимимишно – он явно ожидал чего-то подобного от всей этой избалованной молодежи.
Это Фрэн предложила мне вернуться. Сама она, можно сказать, не уезжала: после нескольких лет в колледже, в аспирантуре и за границей, она вернулась в Грэнби преподавать историю. Фрэн лесбиянка и живет в кампусе со своей женой, работающей в приемной комиссии, и сыновьями.
Моего водителя звали Ли, и он сказал мне, что возит «эту молодежь в Грэнби с тех пор, как их папаши там учились». Он объяснил, что Грэнби – это такая школа, куда можно попасть только через семейные связи. Мне захотелось сказать ему, что это совершенно не так, но было уже поздно разубеждать его в том, что я тут новенькая. Он сказал мне, что «от этой молодежи столько неприятностей – вы не поверите», и спросил, не читала ли я
Ли сказал:
– За этой молодежью никакого присмотра. Единственное, что меня радует, у них правило против «Убера».
Я сказала:
– Забавно, я слышала, наоборот. Насчет присмотра.
– Ну, это они врут. Им же хочется, чтобы вы у них преподавали, – скажут что угодно.
Я была в Грэнби всего три раза за почти двадцать три года после окончания. Посетила встречу выпускников, когда жила в Нью-Йорке; пробыла час. Съездила на свадьбу Фрэн и Энн в Старой часовне в 2008-м. А в июле 2013-го приехала в Вермонт на несколько дней и заглянула к Фрэн повидать ее первого малыша. Вот и все. Я не была ни на десятой, ни на пятнадцатой, ни на двадцатой годовщине и пропускала клубные встречи в Эл-Эй. Только когда всплыло это видео с «Камелотом» и Фрэн заманила меня в возникший чат, обернувшийся воспоминаниями о театре, я прониклась ностальгией по Грэнби. Я думала подождать до 2020-го, когда на встречу соберутся мои одноклассницы – наша двадцать пятая годовщина совпадет с двухсотлетием школы. Но потом пришло это приглашение.
К тому же мне нравилось, что всего в двух часах езды, в Школе права Бостонского университета, в том году преподавал Яхав, с которым я крутила отчаянный затяжной междугородный роман. Яхав, высокий, остроумный и невротичный, говорил с израильским акцентом. Наши отношения были не такими, чтобы я взяла и полетела к нему. Но я могла бы оказаться по соседству.
Плюс мне хотелось понять, смогу ли я – несмотря на нервы, на почти подростковую панику – утереть нос девушке, которая когда-то сутулясь пробиралась через Грэнби. В Эл-Эй я знала в теории, что состоялась – преподаватель колледжа, ведущая известного подкаста, женщина, которая могла купить продукты с фермерского рынка и отправить детей в школу прилично одетыми, – но в повседневной жизни я не особенно ощущала пройденный путь. В Грэнби, я это понимала, мне придется нелегко.
Так что у меня были деньги, тот самый парень и мое эго, а также – под всем этим, почти неразличимой нотой – была Талия и ощущение, что с тех пор, как я посмотрела это видео, мне слегка не по себе.
Так или иначе, они спросили, я сказала да – и вот я сидела на заднем сиденье у Ли, который вез меня в кампус, превышая скоростное ограничение на десять миль[1].
Он сказал:
– И что вы будете преподавать – типа Шекспира?
Я объяснила, что преподаю два предмета: подкастинг и киноведение.
– Киноведение! – сказал он. – Они у вас смотрят кино или снимают?
Я почувствовала, что любым ответом уроню в глазах Ли как себя, так и школу. И сказала, что преподаю историю кино, что было правдой, но только отчасти. Я добавила, что до недавнего времени преподавала киноведение в UCLA[2], и он, как и следовало ожидать – это был проверенный прием, – сразу заговорил об университетской футбольной команде. Теперь от меня требовалось только вставлять одобрительные междометия в его монолог. Нам оставалось ехать всего двадцать минут, и я могла не опасаться, что он спросит меня о подкастах или станет разбирать Квентина Тарантино.
Школа пригласила меня специально для преподавания киноведения, а я вызвалась вести двойной курс, потому что это означало двойную оплату, а еще потому, что никогда не умела сидеть спокойно и, раз я оставляла детей на пару недель, мне не хотелось просто сидеть без дела. Необходимость постоянно что-то делать – симптом высокофункциональной тревожности и мой ключ к успеху.
Мой тогдашний подкаст назывался «Старлетки в клетке» и представлял собой многосерийную историю женщин в кино – историю того, как индустрия прожевывала их и выплевывала. Подкаст получал максимум внимания, на какое может рассчитывать подкаст, и периодически достигал верхних показателей в разных рейтингах скачиваний. Это приносило кое-какие деньги, а иногда, в качестве приятного сюрприза, о нас упоминала в интервью какая-нибудь знаменитость. Мой соведущий, Лэнс, смог оставить свой ландшафтный дизайн, а я – подработки, которые мне подбрасывал UCLA, и у нас была на примете пара литературных агентов, предлагавших нам свои услуги, если мы решим написать книгу. Мы вовсю готовились к следующему сезону, сфокусированному на Рите Хейворт, но я могла изучать материал из любого места.
Мы последовали по Шоссе 9 за другим «синим кэбом» с двумя ребятами на заднем сиденье. Ли сказал:
– Видали? Спорить готов, пара ваших учеников. Вся эта молодежь неместная. Кто-то даже из-за границы. Сегодня утром вез китаяночек, так они молчали всю дорогу. Какая у них может быть учеба, если они по-английски не говорят?
Не дав расизму развернуться в полную силу, я сделала вид, что у меня звонит телефон.
– Гэри! – сказала я в телефон, и следующие десять минут произносила