Ребекка Маккай – У меня к вам несколько вопросов (страница 15)

Естественно, что сплетни о Талии и каком-то учителе перекинулись на вас. А также на мистера Дара и мистера Уайсокиса, ее теннисного тренера. Возможно, потому что Талия была из тех девушек, которые касаются плеча любого мужчины, с которым разговаривают. Мы верили во все, хотя бы для того, чтобы посплетничать. (Я, разумеется, вносила свой вклад, сообщая Фрэн и Карлотте о каждом случае, когда я заходила к вам в кабинет и видела там Талию, рассевшуюся на диване без туфель.) Кроме того, не довольствуясь одними сплетнями, мы распространяли истории – и даже верили в них – об учителях, терявших голову от школьниц, учителях, пялившихся на ноги девушек. Но ведь не может быть, чтобы все это было правдой, и с годами ко мне пришло понимание, что это были незрелые фантазии, объяснявшиеся нашей уверенностью в том, что мир вращается вокруг нас.

Я вспоминала о репетиции «Причуд» на четвертом курсе, когда нас всех вытащил из театра Бендт Йенсен, наш датский ученик по обмену. Возможно, вы не помните Бендта, который пробыл с нами всего год; почему я сама его помню, так это потому, что он был великолепен, и это твердый факт. Копна светлых волос, казавшихся нарисованными, ямочка на подбородке.

Бендт тем вечером опоздал на репетицию, и, когда вы спросили его, что случилось, он стоял такой смущенный, с широко раскрытыми глазами, и объяснял, что увидел нечто такое – он не мог подобрать слова – столько таких… столько мелких НЛО? И как только он это сказал, сразу покраснел, но все были готовы поверить ему, все уже вставали со своих мест, спрыгивали со сцены, а вы возмущались с напускным недовольством, скрывавшим ваше настоящее недовольство.

Мы высыпали наружу и сгрудились на ступеньках и на тротуаре, уставившись на пустой холм за театром, на котором ребята играют в межсезонье в уиффлболл. Лето еще не кончилось, но было уже достаточно поздно, чтобы опустились нью-гемпширские сумерки.

«Там были, – сказал Бендт и словно попытался, безуспешно, рассмеяться над собой. – Там были типа сотни маленьких… я не знаю чего… вон!»

И он радостно указал на десятки внезапно вспыхнувших желтоватых огоньков на лесной опушке.

«Чувак, – сказал кто-то. – Ты никогда не видел светлячков?»

Очевидно, не видел. Бедняга Бендт никогда даже о них не слышал, и у него не укладывалось в голове, что живое существо может вот так светиться. Я помню, как подумала среди всеобщего веселья, что поняла, в чем дело. Просто, боже мой, если ты не знал, что существует что-то подобное, то да, твой разум порождал самые вероятные, самые странные, самые жуткие ассоциации.

«Они светятся, чтобы привлечь партнеров», – сказал кто-то и пояснил, что мы вообще-то наблюдаем, по сути, ночной клуб светлячков. Мы стали носиться, пока не поймали несколько светлячков, чтобы Бендт увидел их вблизи. Макс Краммен бросил одного на тротуар и раздавил, размазав свет по асфальту, а мы все кричали, веля ему перестать.

Когда мы вернулись, вы все так же сидели за пианино, а Талия облокачивалась на него, словно клубная певичка. Она одна из всех осталась с вами. В тот год в «Причудах» участвовала Карлотта, она пела «Плач Аделаиды» с непринужденным нью-йоркским акцентом, разбавленным вирджинским, от которого никак не могла избавиться. Перед тем как я вернулась в кабинку, она прошептала: «Кое-кто исполнял тут свой брачный танец».

Позже, в общаге, добавились новые подробности (или нам это привиделось?): как вы терли шею, словно стирая губную помаду, а ваши щеки горели.

Если мы считали, что вы отвечали Талии взаимностью, почему мы не сказали никому из взрослых? По правде говоря, даже если бы вы целовались с Талией прямо на репетиции, нам бы просто не пришло на ум что-то сказать об этом, так же как мы ничего не говорили о Ронане Мёрфи, у которого в комнате было больше кокса, чем у колумбийского наркобарона. Не по моральным соображениям, а потому, что это казалось одним из множества секретов этого мира, к которым мы теперь приобщились, секретов, с которыми надо жить. И, может, еще потому, что на каком-то уровне мы понимали, что наши предположения не выдержат проверки.

Когда я еще преподавала в UCLA, я ссылалась в лекциях на историю со светлячками для описания эффекта зловещей долины, хотя должна признать, пример ужасный. Иногда я ссылалась на нее для иллюстрации того, как наши мозги заполняют лакуны, как мы оперируем известной информацией. Иногда это касалось ложных предположений.

Я отдавала себе отчет – пусть и держала это при себе, – что мы с Карлоттой проделывали то же самое, глядя на вас с Талией: добавляли скандальных подробностей, из которых можно будет слепить интересную историю.

Мы думали, что знаем, и поверили в свое знание. Оно стало для нас таким же реальным, как и те светящиеся букашки с их брачным танцем на опушке, как наш смех, добродушное облегчение Бендта и наш топот, когда мы ринулись ловить их, чтобы показать ему это чудо у нас в ладонях.

13

Мои ученики должны были прийти на второй день с планами для своей первой серии: решить, у кого взять интервью, написать пару абзацев вводного сценария, придумать название каждого подкаста. Все выполнили больше чем достаточно. Плюс они выспались и утоляли жажду – на столе стояло несколько бутылок воды! Я поразилась мысли, что даже если бы была более-менее счастлива ходить в школу с такой славной компашкой поколения Зет, я бы, скорее всего, вылетела, потому что оказалась бы единственной, кто заявляется с пятнадцатиминутным опозданием и влажными волосами, недожеванным бейглом во рту и посеянной в компьютере курсовой. Даже сегодня, не выспавшись одну ночь, я себя чувствовала рядом с ними никакой.

У Джамили получилось самое сильное введение к подкасту про финансовую помощь, хотя она тараторила как заведенная и для записи требовалось сбавить темп.

Я сказала:

– У вас ведь еще есть практика ораторского мастерства на старшем курсе? Ты работаешь с наставником в этом направлении?

– Только с весеннего семестра.

– Они же были типа по полчаса, да? – спросила Бритт.

– Да, – сказала я, – и мы отрабатывали их весь год. Сколько теперь они занимают?

– Десять минут.

Я еле сдержала вздох возмущения. Не хотелось быть старушенцией, не принимающей нового. Вместо этого я им сказала, что продвигала на ораторской практике веганство.

– Вы все еще веган? – Ольха так воодушевился, что мне ужасно захотелось не разочаровать его.

– Я все еще вегетарианка, – сказала я. – И, позвольте заметить, столовая сильно улучшилась в этом плане. Во всем, на самом деле. Эта омлетница утром… Мы бы на месте умерли. Нам обещали каждый обед что-то вегетарианское, но в половине случаев это была жареная рыба.

Не могу припомнить, чем я питалась целый год своего веганства в нью-гемпширских лесах. Помню, что покупала веганский творожный сыр в кооперативном магазине здорового питания в Керне и хранила его в мини-холодильнике Донны Голдбек, который ей разрешили держать у себя в комнате, потому что она была диабетиком. В этот псевдосыр я макала чипсы из автомата. В столовой я ела салаты, сэндвичи с арахисовым маслом и джемом. А еще брала белый рис, добавляла в него соевый соус, засыпала зеленым луком, ставила в микроволновку и называла это стир-фрай.

Помните, как вы считали дико остроумным сидеть за столом, пока я репетировала свою речь, и жевать печеньки, стыренные из столовой? «М-м-м-м, знаешь, Боди, что делает их такими вкусными? Яйца и сливочное масло».

Когда настала очередь Бритт показывать свое введение, она подалась вперед и оглядела комнату, убеждаясь, что все ее слушают.

– В тысяча девятьсот девяносто пятом в кампусе школы Грэнби в городке Грэнби в штате Нью-Гемпшир умерла Талия Кит.

Меня на самом деле восхитила амбициозность, заложенная в ее подачу, вера, что она донесет свое видение до широкого зрителя, нуждающегося в переосмыслении.

– Ее тело было найдено в бассейне кампуса во второй половине дня в субботу, четвертого марта. И хотя причиной смерти было утопление, у Талии также имелись открытые переломы затылочной кости плюс синяки на шее и ссадины на сонной артерии и щитовидном хряще, словно ее душили. Она была звездой музыкального театра и тенниса, старшекурсницей, поступившей в Амхерст. Подозрение вскоре пало на Омара Эванса, двадцатипятилетнего черного, работавшего главным тренером в престижной школе-интернате. Он был единственным официальным подозреваемым в этом деле. Эванс дал ложное признание после пятнадцатичасового допроса под огромным давлением, а на следующий день отказался от него. Он стал жертвой неопытной и расистской полиции маленького городка и расистской школы, которые хотели побыстрее закрыть дело. Омар Эванс был признан виновным в убийстве второй степени и приговорен к шестидесяти годам лишения свободы. К настоящему времени он находится в заключении почти двадцать три года за убийство, которого не совершал. Это история о двух украденных жизнях: Талии Кит и Омара Эванса.

Лола присвистнули. Ольха сказал без явной иронии:

– Хм, четко.

Джамиля сказала:

– И это нашу школу ты назвала престижной?

Я сказала:

– Хорошая работа, Бритт. Одно маленькое уточнение: дело было передано полиции штата. Она могла быть расистской, я не знаю, но не неопытной. Мне нравится, как ты представила не только сам материал, но и тезис. Но есть одна опасность. – Я отпила кофе, растягивая время. Я ощутила прилив адреналина и пыталась понять, что я, черт возьми, затеяла. – Опасность в том, что, если ты выскажешь свои теории в начале, а потом передумаешь по ходу расследования, ты застрянешь.