Райли Сейгер – Последние Девушки (страница 54)

– Близкие Лайзы попросили меня собрать ее вещи, – объясняет Нэнси, – сами они не желают переступать порог этого дома. Прекрасно их понимаю.

Мы сидим за овальным столом в гостиной. Перед Нэнси лежит ламинированная циновка для посуды. Видимо, тут Лайза обычно ела – за столом, сервированным на одну персону. Мы разговариваем, потягивая чай из розовых чашек с красными розами.

Фамилия Нэнси – Скотт. Она уже двадцать пять лет работает в полиции штата Индиана и в следующем году, возможно, выйдет в отставку. Одинока, никогда не была замужем, живет с двумя немецкими овчарками, комиссованными из полиции.

– Я одной из первых вошла в тот женский студенческий клуб, – говорит она, – и первая поняла, что Лайза, в отличие от остальных, осталась жива. Наши парни – а кроме меня там были только парни – бросили на лежащие тела один-единственный взгляд и тут же предположили худшее. Я, кажется, сделала то же. Это было ужасно. Эта кровь… Она была повсюду.

Она вдруг умолкает, вспомнив, с кем говорит. Я киваю ей головой, приглашая продолжать дальше.

– Посмотрев на Лайзу, я сразу поняла, что она еще дышит. Я не знала, выживет ли она в конечном итоге, но в этой резне ей как-то удалось уцелеть. После я этого прониклась к ней симпатией. Она, эта девочка, была настоящий боец.

– И в результате вы сблизились?

– Мы были так же близки, как вы с Фрэнком.

Фрэнк. Как странно, когда его так называют. Для меня он просто Куп.

– Лайза знала, что всегда может мне позвонить, – продолжает Нэнси, – что я всегда буду рядом, чтобы выслушать и помочь. Видите ли, здесь нужно соблюдать особую деликатность. Дать человеку понять, что на тебя можно положиться, но не сближаться. Необходимо сохранять дистанцию. Так лучше.

Я думаю о Купе и тех невидимых барьерах, которые он между нами возвел. Прощаться кивком головы, без объятий. Заходить домой только в случае самой крайней необходимости. Вероятно, Нэнси его проинструктировала насчет дистанции. Она не производит впечатление человека, склонного держать свое мнение при себе.

– Мы только пять лет назад по-настоящему подружились, – говорит она, – я также сблизилась с ее семьей. Они приглашали меня на дни рождения, на День благодарения…

– Судя по всему, они хорошие люди, – говорю я.

– Да. Им сейчас, конечно же, нелегко. С этой скорбью им теперь жить до конца дней.

– А вам? – спрашиваю я.

– Мне? Я в бешенстве. – Нэнси делает глоток чая. Ее губы морщатся от обжигающего напитка, но уже в следующее мгновение сжимаются в тонкую линию. – Да, знаю, мне полагается грустить, и я правда грущу. Но в первую очередь я жутко злюсь. Кто-то отнял у нас Лайзу. И это после всего, через что она прошла.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Смерть Лайзы воспринимается как поражение. С Последней Девушкой наконец покончено.

– Вы с самого начала подозревали, что это убийство?

– Да, черт возьми, – говорит Нэнси. – Лайза не могла наложить на себя руки после того, как победила в яростной схватке за жизнь. Именно я приказала сделать токсикологическую экспертизу – конфликт ведомственных интересов, будь он проклят. Разумеется, я оказалась права. И только тогда криминалисты обратили внимание на характер порезов на ее запястьях, что вообще-то полагалось сделать в самую первую очередь.

– Когда мы говорили по телефону, вы сказали, что подозреваемых нет. Что-нибудь изменилось?

– Нет, – отвечает Нэнси.

– А что насчет мотивов?

– Тоже глухо.

– Вы говорите так, будто не верите, что преступника найдут.

– Так и есть, – со вздохом отвечает Нэнси. – Когда наши идиоты поняли, что же на самом деле произошло, было уже слишком поздно. Место преступления было испорчено. Я со своими коробками. Друзья и родственники Лайзы. Мы здесь все затоптали да еще притащили с собой Бог знает что.

Она наклоняется вперед и смотрит на стол.

– Все это время кружок от вина был прямо здесь. От того самого бокала, который пропал, хотя тогда этого никто еще не знал. Убийца Лайзы забрал его с собой. Возможно, его осколки теперь валяются где-нибудь на обочине.

Мои руки лежат на столе ладонями вниз. Я их быстро убираю.

– Отпечатки пальцев уже сняли, – говорит Нэнси, – но так ничего и не нашли. В ванной, с ножа, с телефона Лайзы. Убийца все тщательно протер.

– И никто из ее друзей так и не смог ничего показать? – спрашиваю я.

– Полиция по-прежнему опрашивает всех и каждого. Но это дело непростое. Лайза любила людей. И была на редкость общительна.

Нэнси явно это не одобряет. Она выплевывает это слово с таким видом, будто оно оставило после себя во рту горечь.

– Вы полагаете, что ей надо было вести себя по-другому? – спрашиваю я.

– Я полагаю, что она была чересчур доверчивой. После всего случившегося она всегда страстно стремилась помогать тем, кто в этом нуждался. В основном девушкам, оказавшимся в трудной ситуации.

– Например?

– Которым угрожала опасность. У одной проблемы с родителями, другая сбежала от бойфренда, который ее поколачивал. Лайза брала их себе под крылышко, приглядывала за ними и помогала опять встать на ноги. Насколько я понимаю, тем самым она стремилась заполнить пустоту, образовавшуюся после той ночи в женском студенческом клубе.

– Пустоту? – спрашиваю я.

– У Лайзы почти не было личной жизни, – отвечает Нэнси. – Она почти не доверяла мужчинам, и на это у нее были все основания. Подобно многим другим девушкам, когда-то она наверняка мечтала выйти замуж, родить детей, стать матерью. Но тот день в женском студенческом клубе все перечеркнул.

– И что, у нее не было мужчин?

– Были, но не много, – продолжает Нэнси, – по крайней мере, ничего серьезного. Узнав, что с ней произошло, большинство парней от нее просто сбегали.

– Кого-нибудь конкретно она называла? Ей никто из них не досаждал? Или, может, были проблемы с какой-нибудь девушкой, которую она опекала?

Сэм. Вот кого я на самом деле имею в виду. Лайза когда-нибудь упоминала о Саманте Бойд?

– Я от нее ничего такого не слышала. – Нэнси опустошает свою чашку и смотрит на мою, явно надеясь, что я тоже последую ее примеру и уйду. – Вы долго еще пробудете в нашем городе, Куинси?

Я смотрю на часы. Четверть второго. Чтобы вернуться, не вызвав у Джеффа подозрений, в половине третьего мне уже нужно быть в дороге.

– Думаю, где-то час. – Я оглядываю комнату, в которой еще полно неупакованных вещей, и стоящие у стены пустые картонные коробки. – Помочь вам?

Пока Нэнси продолжает заниматься гостиной, я предлагаю разобрать спальню Лайзы. Она соглашается, хотя при этом закусывает нижнюю губу, будто не зная, можно ли мне доверять. Но потом все же протягивает две коробки.

– Не тратьте времени на сортировку, – говорит она, показывая на дверь в конце коридора, – этим займутся близкие. Нам надо просто освободить помещение.

Избавившись от нее наконец, я задерживаюсь в коридоре и заглядываю в каждую из трех комнат.

В первой, гостевой спальне, очень мало мебели и безукоризненно чисто. Я переступаю порог и обхожу ее по периметру, проводя указательным пальцем по комоду, кровати и тумбочке. Следов пребывания Сэм нигде нет, хотя я вполне могу представить, как она курит у открытого окна, – точно так же, как у меня дома, возможно, в этот самый момент.

Я направляюсь обратно в холл и задерживаюсь у ванной. Сюда я входить не решаюсь. Это то же самое, что вторгнуться в склеп. К тому же мне и из холла все прекрасно видно. Раковина, ванна, унитаз – море голубого цвета, местами покрытое пятнами алюминиевого порошка для снятия отпечатков пальцев. Я с тревогой смотрю на ванну.

Лайза умерла прямо здесь.

Я представляю, как она лежит в мутной розовой воде. Потом представляю Сэм в дверном проеме – точно так же, как сейчас стою я. Она наблюдает. Проверяет, что дело сделано.

Когда смотреть на ванну становится невыносимо, я иду в спальню, изо всех сил пытаясь унять озноб.

Эта комната выдержана в кремово-розовых тонах. Кремовый ковер, розовые шторы, розовое покрывало на кровати. В углу стоит беговая дорожка, покрытая пылью и заваленная одеждой.

Интересно, Лайза отсюда говорила со мной по телефону? И как давала мне советы – шагая по этой дорожке, или, может, вытянувшись на кровати? Память воскрешает ее голос, льющийся из трубки.

Случившегося не изменить. В твоей власти лишь контролировать отношение к этим событиям.

Я подхожу к комоду, заваленному расческами, заколками, пластмассовыми лотками с косметикой. Там же стоит старомодная шкатулка. Когда я приподнимаю ее крышку, передо мной возникает крохотная фарфоровая балерина и начинает кружить в танце.

На другом конце комода стоят несколько фотографий в пластиковых рамках «под дерево». Вот Лайза с Нэнси на пляже, щурят от яркого солнца глаза. Вот Лайза стоит перед наряженной елкой, судя по всему, с родителями. Вот Лайза в Большом каньоне, вот позирует перед баром с неоновой вывеской у нее за спиной – у нее на плече лежит рука с красным кольцом на пальце. А вот она на дне рождения с измазанным тортом лицом.

Ящик за ящичком я освобождаю комод, хватая пачками лифчики, носки и старушечьи трусы. Я быстро разбираю вещи, стараясь утишить чувство вины и не обращать внимания на тот факт, что фактически подглядываю за чужой жизнью. Я будто бы совершаю преступление. Словно я вломилась в ее дом и роюсь в ее вещах.