Райли Сейгер – Последние Девушки (страница 40)

– В полицию.

– Они тебя арестуют.

Тон ее голоса заставляет меня остановиться. Она говорит спокойно, как о само собой разумеющемся. Я понимаю, что она права. Где-то в глубине живота поднимается волна паники. Я мотылек, неосторожно полетевший на огонь. Который тут же меня сожрал.

– Был у него нож или нет, копы все равно ничего не поймут, – говорит Сэм, – и увидят в тебе лишь мстительную суку, которая явилась сюда в поисках приключений. Тебя арестуют за нападение при отягчающих. А может и хуже. Это обвинения, от которых тебя даже твой парень не отмажет.

Я думаю о Джеффе, который в блаженном неведении спит всего в паре кварталов отсюда. Это его погубит. Он не имеет к произошедшему ни малейшего отношения, но на это всем будет наплевать. Моей вины с лихвой хватит на то, чтобы уничтожить нас обоих.

Головокружение возвращается, принося с собой жестокую, парализующую ноги дрожь. Я пошатываюсь, не зная, сколько сумею продержаться в вертикальном положении. Сэм продолжает говорить, лишь усугубляя ситуацию:

– Ты, Куинни, опять появишься на страницах уже не одной, а всех газет.

Да, в этом можно не сомневаться. Представляю заголовки: Последняя девушка пустилась во все тяжкие. Джона Томпсон наверняка испытает оргазм.

– От такого уже не отмоешься, – говорит Сэм, – стоит попасть в лапы копам, и твоя теперешняя жизнь кончена.

Эти слова кажутся мне отвратительными, хотя она просто говорит правду. Но я все равно ее ненавижу. За то, что она пришла ко мне, вторглась в мою жизнь, притащила в этот парк. К ненависти примешивается и еще одно, более тяжеловесное чувство.

Отчаяние.

Оно булькает во мне и бросает в пот. На глаза наворачиваются слезы, я чувствую себя такой беспомощной, что хочу рухнуть в пруд и никогда не всплывать на поверхность.

– И что нам теперь делать? – спрашиваю я подавленным от безысходности голосом.

– Ничего, – отвечает Сэм.

– То есть мы просто уйдем из этого парка и сделаем вид, что ничего не случилось?

– Типа того.

Она поднимает куртку, которую я сбросила у кромки воды. Вновь набрасывает ее мне на плечи и подталкивает вперед. Мы направляемся к выходу другой дорогой и на этот раз ступаем осторожно, оглядываясь, не видно ли полиции.

По дороге от Центрального парка до моего дома нам попадается всего несколько человек. Те, кто нас видел, скорее всего, вспомнят двух подгулявших девиц, в обнимку возвращающихся домой. Мой нетвердый шаг только укрепляет эту иллюзию.

Вернувшись, я первым делом иду в гостевую ванную, наливаю воды и сдираю с себя одежду. От обилия крови на ней у меня внутри все переворачивается. Конечно, на том белом платье, в котором я бежала через лес из «Соснового коттеджа», ее было больше, но ненамного. Крови столько, что я, забираясь в ванну, опять начинаю всхлипывать. В воде образуются розовые завитки, немного кружат и наконец растворяются в небытии. Я закрываю глаза и уговариваю себя, что точно так же исчезнет и все, связанное с этой ночью. Цветные пятна быстро сойдут. Парень из парка будет жить. Поскольку у него был нож, он не станет ничего никому рассказывать. И через несколько дней, недель или месяцев все забудется.

Я принимаюсь рассматривать костяшки пальцев и замечаю, что они приобрели жуткий розовый оттенок. В них пульсирует боль, отзываясь в ноге, которой я его забила до полусмерти.

Постепенно возвращаются и другие ощущения, нахлынувшие на меня той же ночью, но немного раньше. Чья-то рука хватает меня за волосы. Я вижу, как Он скрючился на полу и тянется к окровавленному ножу.

Воспоминания.

Не о сегодняшней ночи, а о том, что случилось десять лет назад в «Сосновом коттедже».

О том, что я, как мне казалось, навсегда забыла.

В голове проносится мысль: этого не может быть. Почти все ужасы, произошедшие той ночью, были вырезаны из моего сознания. Но теперь я знаю, что это не так.

Мне удалось кое-что вспомнить.

Вместо того чтобы сесть, я еще глубже погружаюсь в ванну, надеясь, что горячая вода смоет все. Я не хочу вспоминать, что случилось в «Сосновом коттедже». Ведь именно поэтому я вычеркнула эти воспоминания из памяти, так ведь? Они были слишком чудовищными, чтобы хранить их в голове.

Но этой ночью, нравится мне это или нет, один фрагмент вернулся. Совсем коротенький, всего лишь мимолетная вспышка. Кусочек потускневшей фотографии. Но вполне достаточно, чтобы дрожать мелкой дрожью даже лежа в горячей воде.

Раздается короткий стук в дверь. Это Сэм уведомляет, что сейчас войдет. Переступив порог, она застывает на месте, в шаге от моей окровавленной одежды, валяющейся на плиточном полу. Ни слова не говоря, собирает ее.

– Что ты собираешься с ней делать? – спрашиваю я.

– Не волнуйся, все под контролем, – отвечает она и выносит ее из ванной.

Но я все равно волнуюсь. Из-за воспоминаний, внезапным вихрем ворвавшихся в сознание. Из-за мужчины в парке. Из-за Сэм, которая стояла и безучастно смотрела, как я избиваю человека до потери сознания, будто это было ее очередное секретное испытание.

Вдруг меня поражает еще одна мысль. Точнее, вопрос – далекий, затянутый пеленой изнеможения и клубящегося над ванной пара.

Откуда Сэм знает, что делать с моей окровавленной одеждой?

И еще один: почему она была так спокойна, когда мы бежали с места моего преступления?

Теперь, когда я об этом задумалась, я понимаю, что она была не просто спокойна. Она очень ловко и аккуратно увлекла меня за собой, прикрывая кровавые пятна от взглядов случайных прохожих, и нашла водоем, чтобы я могла обмыться.

Никто не сможет действовать столь эффективно в подобной ситуации. Разве что тот, кому приходилось делать это и раньше.

На смену этой быстро приходит еще одна мысль. На этот раз уже не вопрос. Уверенность, так громко и пронзительно вопящая в моей голове, что я стремительно выпрямляюсь, расплескивая воду.

Сумочка.

Мы оставили ее в парке.

– Не беспокойся об этом, детка.

Вот что отвечает Сэм, когда я рассказываю ей о сумочке.

– Я уже в курсе. И если бы это действительно было важно, я бы обязательно ее забрала.

Мы разговариваем у нее в комнате – она курит у окна, я нервно скрючилась на самом краешке кровати.

– Ты уверена, что в ней нет ничего, что могло бы вывести на наш след? – спрашиваю я.

– Уверена, – отвечает Сэм, – а теперь тебе надо поспать.

В голове роится целый хоровод вопросов. Что она сделала с моей окровавленной одеждой? Почему не остановила меня, когда я так сорвалась в парке? И не вызвали ли именно ярость и неистовство эту мимолетную вспышку воспоминаний? Все вопросы остаются внутри. Даже если бы я спросила, Сэм все равно мне ничего бы не ответила.

Поэтому я иду на кухню за «Ксанаксом» и виноградной газировкой, потом ложусь на диван и готовлюсь провести без сна еще одну ночь. Но, к моему удивлению, мне все же удается отключиться. Я слишком устала, чтобы бороться.

Но забытье длится недолго, и вскоре я просыпаюсь от кошмара, в котором вижу Лайзу – только этого мне сейчас не хватало. Она стоит посреди «Соснового коттеджа», из ее взрезанных запястий хлещет кровь. В руках у нее сумочка Сэм, она быстро покрывается багровой коркой. Лайза протягивает мне сумку, улыбается и говорит: «Ты забыла вот это, Куинси».

Я в то же мгновение просыпаюсь и резко сажусь на диване, размахивая руками и ногами. Хотя в квартире тихо, в комнате слышится дрожащее эхо. Отголосок крика, видимо, сорвавшегося с моих губ.

Несколько минут я жду, что он наверняка кого-нибудь разбудит. Джефф и Сэм просто не могли его не слышать. Впрочем, я, может, и не кричала. Может быть, мне это приснилось.

За окном быстро бледнеет ночное небо. Близится рассвет. Надо бы еще немного поспать, иначе я просто не выдержу и вскоре сломаюсь, но нервы сплелись в полыхающий искрами клубок. Единственный способ их утихомирить – это пойти в парк и проверить, на месте ли сумочка.

Так что я на цыпочках иду в спальню и с облегчением обнаруживаю, что Джефф крепко спит, слегка посапывая. Быстро надеваю спортивный костюм. Затем натягиваю на руки перчатки без пальцев, чтобы скрыть ободранные костяшки, которые уже начинают затягиваться.

Выйдя на улицу, я пробегаю несколько кварталов, отделяющих меня от парка, и стрелой пролетаю на красный свет через Сентрал Парк Уэст, принуждая водителя несущегося на меня такси ударить по тормозам. Таксист громко сигналит, но я не обращаю внимания. Я не обращаю внимания ни на что, стремясь как можно быстрее оказаться на том месте, где у меня из рук выпала сумочка. Где я до такой степени избила человека, что его лицо стало похоже на печеное яблоко.

Но теперь его там нет. Как и сумочки. На смену им пришли полицейские – десяток человек кружит вокруг огромного квадрата, очерченного желтой лентой. Похоже на место убийства. Такие показывают в сериалах про полицейских. Они изучают территорию за пределами ленты, что-то друг с другом обсуждают и потягивают кофе из бумажных стаканчиков, над которыми поднимается пар.

Я замедляю темп, перехожу на бег на месте. Несмотря на ранний час, несколько зевак уже тут как тут – стоят в тусклом серо-голубом свете занимающейся зари.

– Что случилось? – спрашиваю я пожилую женщину с такой же старообразной собакой.

– Парня избили. Дело плохо.

– Какой ужас, – говорю я, надеясь, что мой голос звучит искренне, – с ним все будет в порядке?