Райдо Витич – История темных лет (страница 35)

Солнце вдруг стало слепящим, невыносимая жара разламывает виски. Крик надсмотрщика, плетка рассекает удушливый воздух, пропитанный дурманным запахом флессона. Тысячи рабов собирают бутоны наркотика, похожего на коробочки земного хлопка. Нужно успеть собрать норму до заката. Пот струей стекает по телу, огромные мухи, величиной с большой палец, лезут в прореху рубахи, вонзая жало в открытую рану, оставленную «теркой». Она скидывает несколько коробочек в корзину мальчика, стоящего рядом. Он совсем ослаб и еле шевелится, не успеет. Свист плетки накрывает обоих, мальчишку забивают насмерть у нее на глазах. Нет!!! Почему он, почему не я?

Сэнди резко вынырнула из дремоты, хватая ртом воздух. Ветер щедро брызнул в лицо морской воды, помогая прийти в себя. Вокруг та же темнота и тишина. Сколько еще до рассвета, час-два?

Девушка уперлась затылком в ствол, вдыхая прохладу, тот мальчишка с плантации так и не выходил из головы. "Бабка костлявая, глупая, почему он — не я? Почему меня ты никак не можешь забрать? Сколько раз сжимала горло, но лишь баловалась, играла, повозила коготками и выпустила. Почему? Я ведь рада тебе, ты ведь знаешь, не прогоню, не испугаюсь. Сколько же я тебя звала глухую? Но ты, гордая, приходишь, когда не просят. Привыкла, что тебя боятся, да только ошибаешься, не тебя они боятся, а того, что уходить придется, как пришли, голыми, а то, на что жизнь положили, здесь останется". Ла угва — ла кера" — говорят хефесы, только кто об этом помнит пока живет? Не казни ты за это, пусть их, они счастливы в своем неведении, им есть ради чего жить, а мне… Ричарду помочь да с братьев спросить — вот и все. 25 лет прожила, а будто век, одних воспоминаний на шесть жизней хватит, и рада бы все забыть, да не могу, на тебя все надеюсь — поможешь".

Сэнди горько усмехнулась: шесть лет назад, всего лишь шесть, она танцевала на балах, любила братьев и Танжера, училась в университете. Сейчас и не верилось, что это было в ее жизни. Она вспомнила интернат и мысленно рассмеялась. Прошло восемь лет, а как восемьдесят. О чем она тогда мечтала: карьера, деньги, домик на побережье. Все сбылось, все. Карьера в полный рост, ерунда, что не в том направлении, главное, что сбылось. Была пилотом — стала принцессой, потом из королевы превратилась в рабыню, но зато теперь — старший официант, и домик вон на побережье башенками в небо пялится, а уж денег там — никому и не снилось.

Сэнди грустно улыбнулась: Господи, где ж я была, когда ты разумом других наделял?

О каких глупостях мы мечтаем, на что бездарно тратим жизнь, бездумно желая того, что не имеет ценности? А в итоге остается лишь горстка пепла из банкнот ценностью в жизненный путь, как достойное надгробие человеческих достижений.

Она была богата, но разве деньги принесли ей счастье? Там на Церере, кому скажи — не поверят — она была счастлива. Ее окружали друзья — единственная настоящая семья. Они вытащили ее, поделились последним куском, сами голодные, оборванные, не пнули, не прошли мимо, когда она умирала от голода и ран на раскаленной мостовой. Интересно, сколько это стоит в денежном эквиваленте? А сколько стоят те дни на Церере, когда они ложились спать и знали, завтра ничего не изменится — дети будут сыты, никто их не продаст и не предаст. И пусть бурый медведь попытается выломать ограду, а летний зной резко сменится ураганным ливнем, пусть по полгода морозы под -45, а на планете никого из людей, и ты не знаешь, что еще завтра ждать от матушки-природы, но они были уверенны, что выдержат и выживут, потому что вместе, один за другого, и каждый за всех, а не за деньги или почести.

Да, и о карьере тогда мечтал, наверное, лишь бурый медвежонок, представляя себя матерым, трехметровым медведем, да и бог ему в помощь — дослужится, как только вырастет.

Сэнди улыбнулась и посмотрела на небо. Светало. Медленно, но верно солнечные лучи принялись высвечивать горизонт, еще немного, и вода начнет отступать. Она решительно встала и размяла затекшие мышцы. Пора. Из воды начали выглядывать первые уступы фундамента. В замке наверняка еще все спят: и охрана, и прислуга, в пять утра самый крепкий сон. Вот она Иржи и разбудит, так разбудит, что и Яну проснуться придется, чтобы своего хозяина по кровати собрать.

Сэнди, как акробат, балансируя натренированным телом, по небольшим уступам перебралась на ту сторону. Ботинки, конечно, придется сушить, но это ерунда. Она спрыгнула на песок и огляделась.

На краю песчаной косы, у самой кромки воды, стояла златокудрая малышка в голубом воздушном платьице, щурила на нее фиолетовые глаза и улыбалась. Вокруг ни души, только этот ангелочек, и тишина такая, как будто уши заложило.

Сэнди так и примерзла, по щиколотку увязнув в песке. Сердце гулко заколотилось, отдаваясь в висках: вот оно! А что оно? Доверчивый, немного лукавый взгляд, наивных, детских глаз перевернул ей всю душу, пустил по ветру всю боль и обиду, и не было больше ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, только она и эта девочка неизвестно, как сюда попавшая, и так странно похожая на нее саму в детстве.

Сэнди ожидала увидеть кого угодно, но не племянницу — Манжету.

Еще пять минут назад она мечтала встретить брата, посмотреть ему в глаза и… врезать, избить до полусмерти, вымещая все, что накопилось, всю горечь и боль, отдавая должное за предательство, за его подлость, за все, что она пережила, но, глядя в лицо этому маленькому чуду, со всей ясностью поняла — не сможет. Не было больше в ее душе обиды и зла ни на него, ни на других. Не в чем было винить Иржи.

Разве он виноват в том, что хотел отомстить за мать, которую любил всем сердцем, помнил ее ласку и заботу, помнил ее лицо, голос, запах, тепло нежных рук? Разве мог он простить тех, кто оборвал ее жизнь, отобрал у него самое дорогое, лишил материнской защиты и любви, растоптал детство и поселил вечный страх в сердце, страх перед потерей и понимание хрупкости всего, что окружает? Он вырос возле матери, во время войны ему было около 14 лет, и, конечно же, ее образ был для него дороже, чем оживший труп сестры, выросший комочек, отбиравший в свое время внимание матери. Она лишь напоминание о прошлом, не больше. Разве он помнил сестру, разве любил, разве жизнь этой, по сути, незнакомой, чужой, давно оплаканной и похороненной девчонки могла быть дороже, чем память о матери, покой в душе, будущее рода и семьи?

Да и кого вообще винить. Паула? Но она не попала бы в его руки, если бы не брат, однако Иржи сделал то что должен был, то что сделал бы, наверное, любой другой на его месте. Землян? Тогда уж первую экспедицию Сириуса, которая подарила им такую возможность, дала карты в руки.

Некого винить. Это только кажется, что правители или простые люди играют судьбами чужих и близких, прикрывая свои корыстные желания высокими идеями, на Мидоне, на Сириусе или на Земле, какая разница? Ведущий игрок — судьба, не знающая сословий, должностей, не ведающая временных рамок и географии. Судья безжалостный и не подкупный. Она распоряжается, кого защитить, а кого послать на закланье, быть тебе жертвенным агнцем или спасителем, достойным спасения или недостойным спасенным, назиданием живущим или вечным укором. У каждого своя судьба, неповторимая и неизменная как папиллярные линии на пальцах.

Сэнди подошла к малышке, присела, взяв ее теплые розовые ручки в свои и улыбнулась, впервые за долгие годы со спокойной душой и легким сердцем.

— Привет. Ты почему здесь одна? Девчушка засмеялась, обнажив ряд ровных маленьких зубиков и пожала плечиками. — Пойдем к маме с папой? — Не двигайся! — раздался властный голос за спиной. Сэнди спокойно повернула голову, в пяти бэгах от нее, у зарослей прибрежных кустов, стоял здоровенный парень с помятым, заспанным лицом в форме охранника и целился из лазерника. — Н-да, выспался, охранничек? За ребенком-то кто смотреть будет, тетка? — беззлобно попеняла девушка и, взяв ребенка за руку, повела к нему, осторожно и медленно, чтобы успевали маленькие ножки, ступая по песку.

— Стой, говорю, выстрелю. Не трогай девочку, — неуверенно сказал охранник. Вид у него был совершенно растерянный. Еще бы, неизвестно откуда взявшийся парень, весь в черном, в темных очках, скрывающих глаза, вел себя как ни в чем ни бывало, словно не на королевской территории находится и не с юной принцессой за руку идет, а где-нибудь в парке, на прогулке со своей дочерью. Веяло от него хозяйской уверенностью и силой. Гибкий, стройный, натренированный и обескураживающе наглый.

— Вот придурок, прости Господи. Кто же ребенку что сделает? Я что монстр? — Выстрелю, — тихо повторил парень, скорее больше для себя, чем для нее. — Ой, да пожалуйста, только девочку сначала забери, а то напугаешь. И не маши ты лазерником, не дай Бог, ребенка заденешь.

Из кустов вдруг послышался топот и хруст веток, точно стадо слонов продиралось сквозь заросли, и на песок выскочили разгоряченные охранники, тут же окружив Сэнди. В спину грубо ткнулось дуло, и властный, до боли знакомый голос, процедил в ухо:

— Отпусти ребенка и медленно подними руки!

"Вот и Танжер, вот и встретились", — с ехидным умилением подумала девушка. Она не чувствовала опасность или страх, а лишь легкость и глубокое удовлетворение — свиделись, наконец! Сэнди чуть повернула голову и скосила глаза, пытаясь разглядеть своего бывшего возлюбленного, но тот не дал, сильнее вдавив ствол в спину, предупреждая, не двигайся. Сэнди поморщилась: "Мог бы и нежнее".