Раяна Сол – Байки от Бабайки (страница 7)

Уже на обратном пути ребята припомнили массу деталей, на которые ночью и внимания не обратили. Как то, что комары на Валю не садились, а ведь их мало что не сожрали, и стояла то она в полный рост, разговаривала, мужички с собакой, должны были по любому увидеть, но не увидели же, и много чего еще…

– Слушай, Ром, а что она тебе сказала вчера на кладбище, ну на ухо.

– А, – отмахнулся мальчик, – ерунду какую-то. Что-то вроде того: опасайся хромого мужика в красном пиджаке, на стрелку не ходи, волынку не трогай.

Вот бред то! Кто у нас носит красные пиджаки, какая еще белка со стрелкой, и не собираюсь я ни какую волынку трогать, я вообще не знаю, что это такое!

– А тебе что она сказала? Тоже типа того: туда не ходи, с тем за ручку не здоровкайся?

– Ну да. Типа того.

Серега натужно рассмеялся и пнул камешек. Он еще не знал, что любое событие, любое слово – камешки на дороге жизни, вроде бы малы и незначительны, но придет время, и каждый сыграет свою роль.

P.S. А замуж меня всё же взяли. Через несколько лет. Но это уже совсем другая история.

Как в деревне быка хоронили

«…Скотина, если она и в жизни была «скотиной», то уж в посмертии от нее трудно ожидать чего-то другого». Бабайка

– Это точно свежее мясо? Бабайка скептически поджал губы.

– Свежее, свежее. Не сомневайся. Правда кот под столом, успевший тишком этого самого мяса отведать, всем своим нутром показывал, насколько я ошибаюсь. Теперь еще и за котом убирать. Ну что поделать, случались, как говорит Бабайка, со мной оказия. Начисто отбило нюх. Толи простыла, то ли что. Но не аппетит же. Поэтому пришлось топать на базар и закупиться провизией. Я, конечно, подозревала, что скидка в 90% это не очень хороший показатель для мяса, но продавец был убедителен, очень убедителен. И такой красивый. В смысле, продавец, а не мясо. Ну я и купила. Купилась. Теперь придется выкручиваться. А то же ведь засмеет.

– Да это я на холодец. На холодец только такое и берут. Сейчас я его быстренько замочу и потом варить, и варить. Я плюхнула мясо в кастрюлю и спешно залила водой, чтоб больше не лезли. Наглые. Прожорливые. Морды.

Сдох в деревне бык. Паскудная, надо сказать, была скотина. Никому проходу не давала. Официально бык принадлежал цыганам, но пасся, где хотел и когда хотел. Кто ж ему запретит, эдакой бодучей сволочи. Бывало, идет народ себе утречком по первой то зорьке. На работу или на покос, смотря какой день. А он с горы увидит и несётся, а туша килограмм триста, не меньше. И тут уж, как говорится, спасайся кто может. Чего он только не вытворял. Жену председателя загнал на лозину. А лозина то хрупкая, а жена то – нет, да еще дерево это аккурат над рекой росло. Сучок то возьми и отломись. Ору было… Мужики приходили под окна, слушали, учились. Такие матюги выдавала, заслушаешься. Вот что значит учитель русского. Сколько раз вся деревня просила Ваську, цыгана этого: убери быка, или на привязь посади, или в загон. А он только руками разводит. Сам боится. Эдакую махину ни одни загон не удержит, ни одна цепь. Особенно если коров почует. Коров чуял тот очень даже хорошо. И своих, и чужих. Если в стадо придет, надоев не будет, коровам проходу не даст, пастуха на дерево загонит, а бычкам, кому бок пропорет, кому рог сломает.

А тут значит, пропал бык. День нет, два нет. Всё уж думали, цыган продал его на мясо или племя. Нет. Васька сам в шоке, куда, говорит, девался? Нашли… Ребята полезли в ручеёк купаться, там и нашли. Ручей то махонький, курице перешагнуть, не то, что быку, но берега крутые и топкие. На этом и погорел. Шею себе свернул, зараза.

Радости было… Первые пять дней. Ага. Пока вонять не начал. Тут дошло до всех. Эдакая туша и вони даст изрядно, рыбу в ручье потравит, а там караси, щуки, жалко. Собак опять привлечёт со всей округи. Да и вообще, неприятно. Выходишь так вечерком свежим воздухом подышать: сирень цветет, комарики жужжат, мелодично так, в одной руке кружка с чаем, в другой пирожок. Красота. А тут бык… И сразу вечер перестает быть томным. Словом, быка надо убрать. Так и постановили на общем деревенском собрании. На Ваську глянули, а тот сразу:

– Не мой бык. Не мой. Приблудился откуда-то. Чего сразу я?

– Да ведь у тебя в стаде пасся! Забыл, что ли?

– Не знаю ничего, ничего не знаю!

Председатель только рукой махнул.

– Ну лошадь хоть дай…

– Лошадь дам в прокат. Гони сто рублей.

Вот ведь жук! Но дали. Собрались и дали. Звездюлей. Ибо, если скотина твоя, то имей совесть за ней следить, и утилизовать, если такая надобность возникнет.

Председатель ушел в соседнее село за трактором. Пришел только под вечер. Распаренный и злой.

– Ну нет, говорят, тракторов и всё тут. Посевная. Самим нужны. Даже ломаного нету. А быку плевать. Есть там трактор или нет. Лежит себе воняет, чем дальше, тем больше. Ну что сказать, паскуда, она и после смерти… Не фунт пряников.

Всё ж таки пришлось у цыгана лошадь брать. Как вывел ее, все и ахнули.

– Хороша…

Две кости и стакан марганцовки.

Эту сдыхоть пора уж на живодёрню гнать, не то, что пахать на ней или быков вытаскивать.

– Другой нету! – рявкнул ушлый мужик и захлопнул калитку.

– Мда. Хоть бы две дохлятины не сообразовались в процессе этого мероприятия, – думал председатель, запрягая Маруську.

Маруське было всё равно. Опустив глаза, мерно жевала она жвачку и иногда протяжно вздыхала. Жизнь она прожила долгую, полную сельских забот, так что было ей всё равно, что пахать, что дохлых быков вытаскивать… Пока, собственно, не подъехали к нужному месту. То, что место нужное, Маруська поняла сразу. Ее кнутом – а она хвостом. Еще чуть-чуть проехали, и вообще встали. Мордой крутит, глаза бешенные, рвется с повода, запах-то чует. Потом вообще, как дала задом, председатель и свалился. А лошадь галопом, галопом. Вот тебе и старушка. Стимул бы…

Делать нечего, пришлось обходиться своими силами. То есть силами всех деревенских мужичков.

Собрались, как на гуляние. Бабы, девки. Все нарядные. Всё ж таки, не каждый год такое событие, дети, собаки. Дети ревут, мамок за юбку дергают. Страшно им на дохлого быка смотреть, но и любопытно тоже. Прям разрываются бедные от чувств. Бабы семечек нажарили, мужики самогону… Тоже нажарили, по пару стопок тяпнули для храбрости и силы, потом уж морды тряпками обмотали. Идут. Бык их смиренно дождался. Не… Никуда не сбежал. Только воняет, скотина. Ну тут уж говориться, какой спрос.

Мужики его за задние ноги верёвками обвязали, и потянули. Раз, другой. Не шелохнется. В тину ушёл. Пришлось еще и подкапывать. Раков на нем тоже было, десятка три, не меньше. Бабы раков то и собрали. Не пропадать же добру. С третьей попытки, наверное, только дело пошло. Пять мужиков сверху тянут, пять снизу подпихивают, так помаленьку и вытащили. Вытащили – это пол дела, надо ж еще до ямы доволочь. А яма то вооон, на том конце поля, чтоб подальше от деревни, значит.

Ну тащат, куда деваться. Бабы семечки лузгают, переговариваются, ребята в быка камешками кидаются, иной раз и по мужикам попадают. Те ругаются, а ношу бросить не могут.

И тут значится, подходит Сахрониха. Бабка лет под девяносто. Приковыляла к шапочному разбору, глаза подслеповатые щурит, понять не может, в чём дело то. А она к этому времени и оглохла уж почти и ослепла наполовину, но интересу к жизни не утратила. И спрашивает у Маришки, невестки своей:

– Чё й то случилось тут?

Маришка и отвечает:

– Маманя, бык сдох, я ж вам говорила.

А та:

– Ась?

– Бык, говорю, сдох. Хороним…

– Мык? Какой Мык сдох? Это ж неужели Степановны Мыколка?

И как заголосит:

– Ой ты ж горе то како!!! Миколка, сыночек родненький! Ить молодой ище совсем. И сорока годиков тебе не исполнилося… Ить говорила я тебе: не пей. И говорила же: колхозное зерно не воруй. А ты всё таскал да таскал. Ночью, чтобы значит никто не видел. А я вот видела. И Боженька, он то всё видит. И как ты от жены то своей, Ленки бегаааал. К Маринке, моей невестке, в окна заглядывааааал, пока муж то ейный на заработках быыыыыыл. А ты всё бегал и бегааааал. Отбегался, значит, родненькииииий.

Надо было видеть лица всех задействованных в этом монологе. Миколка этот, Николай, сын председателя, покраснел весь, Ленка его позеленена от злости, Маринка, невестка бабкина аж синими пятнами пошла, у ней аллергия на сёмки, а муж ейный, как бык, башку вперед наклонил, кулаки сжал, ногой землю роет. А тут бабка возьми, да и чихни.

– От ведь, правду сказала, нигде ж не сбрехала.

И пошло-поехало. Кулаками и руками, и ногами – отношения выясняли, кто как мог. Подтянулись все, вспомнились старые обиды, грехи и грешки. Непричастных не было.

И только довольная морда быка словно бы говорила, что всё это суета сует, и теперь уже, он, бык, к этому отношения не имеет.

P.S. Мясо вбрасывала уже ночью, пока все соседи спали. Подозреваю, что Бабайкао видел, но не вышел и ничего не сказал. А что, это просто опыт, не более того.

Крысы

«…Не надо недооценивать детей. Особенно их фантазию и любопытство…» Из записок педагога с опытом.

– Васька, ты кот или нет? Иди и убей мышу. Наглая воровка завелась буквально неделю назад, но уже успела прогрызть мешок с крупой, сожрать тюбик краски и изгадить им кухню, в довершении залезла на шкаф и свалила мою вазу. Большую, любимую. Кот отнесся к напасти совершенно по-конфуциански, то есть с полнейшим безразличием. Вот и сейчас открыл один глаз, сонно мявкнулл и продолжил дрыхнуть себе под боком. Скотина бессовестная. Пришлось покупать мышеловку. Мышь мышеловку оценила, сожрала сыр и продолжила безобразничать. Я купила посильней. Дохлый номер. Ни отрава ни ловушки ее не брали. Бабайка на все мои ухищрения смотрел с загадочной полуулыбкой, но молчал. Наконец я не выдержала: