Райан Уилсон – Дневник учителя. Истории о школьной жизни, которые обычно держат в секрете (страница 22)

Проблема в том, что я не могу придумать лучшую модель. Вообще мне нравится идея о том, чтобы в одном классе учились разные дети. В таком случае более слабые ученики берут пример с сильных, а те понимают, как им повезло. В конце концов, общество – это всегда люди с разными способностями.

Однако я понимаю, что идея смешанных классов хороша в теории, но ужасна на практике. Когда в классе 32 ученика, отметки которых варьируются от пятерок до двоек, учителю очень сложно сделать так, чтобы способные ученики развивались дальше, более слабые получали адекватную поддержку, а середнячки не оказывались между двух огней. Тем более что делать это придется пять раз в день.

У нашего департамента в каждой параллели есть множество сильных классов, где ученики стремятся к высоким отметкам; несколько средних классов, где учатся дети с разными способностями, и маленький слабый класс, где детям требуется много персонального внимания. Учителям рекомендуется при необходимости переводить детей из класса в класс, чтобы они не застревали там, где им слишком просто.

Мой моральный долг как руководителя департамента – брать самые сложные классы, которые, как правило, слабые. Эти дети часто плохо себя ведут, не включаются в урок и по привычке думают, что не способны учиться и ничего не понимают в литературе. Я получаю удовольствие от попыток изменить их отношение к учебе. Конечно, это не всегда возможно, и чаще я терплю поражение, чем добиваюсь успеха. Но когда это все же удается, испытываю ни с чем не сравнимые радость и гордость.

В этом классе есть мальчик Азад. В отличие от пассивных одноклассников, он живой и заинтересованный. И хоть не все понимает и с трудом выполняет письменные работы, он яркая личность, и мне это очень нравится. Мы с классом разбираем произведения поэта-лауреата Кэрол Энн Даффи, которая, надеюсь, пережила то, что ее стих о преступлении исключили из сборника для экзаменационной подготовки. В тот день мы с ребятами изучаем одно из ее любовных стихотворений.

– А кому из парней она его посвятила? – громко спрашивает Азад.

Я спокойно спрашиваю, почему он так уверен, что Даффи посвятила стихотворение именно парню.

– Азад, Кэрол Энн Даффи состоит в отношениях с женщиной. Такое бывает.

У него падает челюсть. Остальные дети хихикают и толкают друг друга локтями, но я стараюсь изо всех сил, чтобы новость была воспринята максимально сдержанно.

Через год Азад подходит ко мне в коридоре.

– Сэр, я слышал, что та толстая лесбиянка, о которой вы нам рассказывали, умерла.

Я некоторое время молчу, пытаясь понять, что, черт возьми, творится у него в голове.

– Ты говоришь о Маргарет Тэтчер, Азад? – спрашиваю я после нескольких секунд растерянного молчания.

Она умерла накануне, и я не представляю, о ком еще он может говорить.

– Ага, о поэтессе-лесбиянке.

Сделав глубокий вдох, я объясняю, что поэтесса, о которой он говорит, – это Кэрол Энн Даффи. А Маргарет Тэтчер была первой женщиной премьер-министром Великобритании и, насколько известно, не была ни лесбиянкой, ни поэтессой. Я вижу, как крутятся шестеренки в его голове.

– А, теперь понял, – говорит он и улыбается. – Спасибо за объяснение.

Радуясь, что разъяснил значение вчерашней смерти юному Азаду, я продолжаю движение по коридору, но не успеваю сделать и нескольких шагов, как мое удовлетворение прерывает его голос:

– То есть Маргарет Тэтчер встречалась с умершей Кэрол Энн Даффи?

Понятия не имею, как Тэтчер и Даффи пересеклись в его голове, но в очередной раз напоминаю себе никогда слишком не радоваться своим учительским успехам.

Шампанское

Время от времени в Лондон приезжает Зои. Мы подолгу прогуливаемся и вспоминаем свои первые шаги в учительстве. Нам интересно, что стало с теми забавными детьми, которых мы тогда учили. Мы обсуждаем ее лечение, которое проходит хорошо, а еще наши надежды и планы на будущее. Особенно тяжело Зои далось лишение волос. Я помню, как в ветреные дни она заставляла меня подъезжать прямо к главному входу школы, боясь, что ее укладка будет испорчена. Теперь у нее есть разные парики, и она умеет их носить.

Мы вспоминаем, как случайно уехали в Норидж, как Зои неправильно произнесла по буквам слово respect в баре и как упала лицом вниз в коридоре. Еще вспоминаем Лиз, чья болезнь приобрела для нас новое значение с тех пор, как заболела Зои. Отношения Зои и Дэна процветают, и, несмотря на заболевание, она счастлива.

Однажды я приглашаю ее на обед. Размышляя, куда нам пойти, я вдруг понимаю, что рак не разбирает, кого поразить и когда, а здоровье и счастье поразительно хрупки, исходя из чего принимаю решение удивить Зои и отвести ее в один из лучших ресторанов Лондона. Я прошу ее одеться нарядно и игнорирую шутку о том, что она и не думала дожить до того дня, когда я буду давать ей советы об одежде.

Когда официант спрашивает, что мы будем пить, я отвечаю: «Принесите нам шампанское, пожалуйста», как будто я банкир, а не школьный учитель. Мы с Зои проводим замечательный день вместе, а это дороже денег.

Это по-гейски

Я смирился не только с ранее неизвестными лесбийскими похождениями Маргарет Тэтчер, но и с собственной сексуальностью. Очень помогло осознание того, что вещи, которые мне кажутся невероятно важными, всем остальным интересны лишь мимолетно. И дело вовсе не в том, что люди злые или безразличные, просто у каждого свои проблемы. Был один неприятный момент, когда один из друзей сказал: «Ну теперь путь в школу для мальчиков тебе закрыт», но большинство отнеслись ко мне по-доброму и поддержали.

Благодаря сайту знакомств и самому неловкому флирту, который только может произойти между двумя людьми, у меня наконец появился парень. Все новые коллеги знают о моей ориентации, и, хотя я не хотел сообщать о своем партнере детям, все же пришлось несколько раз намекнуть о нем в воспитательных целях.

Я заменяю коллегу и объясняю детям, что их учитель уехал, но оставил задание.

– Блин, это по-гейски! – говорит мальчик за первой партой.

Я не реагирую и продолжаю объяснять задание.

Сидя за столом, пока дети выполняют упражнения, я не могу перестать думать о том, что, по мнению мальчика, делать оставленное учителем задание – это по-гейски. Разумеется, это не единичный случай. Дети любят говорить, что домашнее задание, необходимость оставаться после уроков или пеналы – это по-гейски. Однако в этот раз я чувствую себя увереннее и готов высказаться в ответ.

Я спрашиваю мальчика, можем ли мы поговорить за дверью. Конечно, он не понимает, что натворил, потому что вовсе не хулиган. Я объясняю ему, что говорить «по-гейски» вместо «глупо» или «неприятно» нельзя, потому что это может оскорбить других людей.

– Да, но тут нет геев, сэр, – говорит он.

Тщательно подбирая слова, я объясняю, что он не может достоверно этого знать, поскольку кто-то в его окружении наверняка втайне борется со своей сексуальной ориентацией.

Какими бы безобидными ни были его намерения, необдуманное употребление слова «гей» может причинить боль людям с нетрадиционной ориентацией.

– Нет, сэр, – говорит он. – Я знаю всех в классе, и среди них нет геев, поверьте мне.

Повторяя, что нельзя быть в этом стопроцентно уверенным, я красноречиво поднимаю бровь, говоря, что он может разговаривать с геем и не догадываться об этом.

Моя попытка тонкого намека провалилась, и я решаю попробовать еще раз позднее. Этот эпизод немного выбивает меня из колеи, но на этой же неделе боги учительства посылают нам ситуацию, которая все исправляет.

Один из слабых десятых классов готовит презентации о своих увлечениях. Они могут сделать их о чем угодно, главное, чтобы эта тема их действительно интересовала. После недели подготовки и репетиций настает первый день выступлений.

Мы терпим полдюжины презентаций о неизвестных футбольных командах, мотоциклах, различных игровых приставках и играх для них. Когда ученик заканчивает выступление, класс задает ему вопросы. Я старательно изображаю интерес, не выдавая того, что не знаю футбольный клуб «Вест Бромвич Альбион» и не интересуюсь им.

Затем наступает очередь Зофии. С самого начала я беспокоился, как она справится с публичным выступлением, поскольку практически не участвует в наших обсуждениях и теряется на фоне более ярких детей. Несколько лет назад она переехала в Великобританию из Польши и до сих пор говорит с акцентом. Мне всегда казалось, что ей катастрофически не хватает уверенности.

Когда она пробирается между партами к доске, я мысленно готовлюсь подбодрить ее в случае, если она окаменеет от волнения. «Не волнуйся, – скажу я. – Ты хорошо подготовилась, но выступать перед одноклассниками бывает непросто. Как насчет того, чтобы попробовать еще раз позднее?»

Зофия рассказывает о правах ЛГБТ+ в ее родной Польше и говорит четко, сдержанно и уверенно. Ее огорчает, что люди там не могут быть такими, какие есть, и свободно самовыражаться, и сравнивает родную страну с толерантным Лондоном. Ее выступление проходит безупречно. Когда подходит время вопросов, один из мальчиков спрашивает, почему она выбрала эту тему. Зофия отвечает, что никогда не рассказывала об этом в школе, но она лесбиянка.

Дальше происходит нечто невероятное. Никто не улюлюкает, не обнимает Зофию и не поздравляет ее. Подростки реагируют на ее презентацию с обычным для них отсутствием интереса. Они вежливо хлопают в ладоши, а затем спрашивают, сколько осталось до большой перемены и сможем ли мы посмотреть фильм на следующем уроке. Откровение Зофии не вызвало никакой реакции. Похоже, только в моей голове зароились мысли после услышанного. Я невероятно горжусь тем, что ей хватило храбрости быть собой.