Райан Гродин – Город-крепость (страница 26)
Я так увлечён мыслями, что вздрагиваю, когда такси останавливается. Сквозь запотевшее стекло я вижу их – ворота. Такие же, как и раньше: высокие металлические шипы в окружении каменных колонн в самом конце длинной дороги. Дом номер пятьдесят пять.
Когда я смотрю на них, кажется, словно выпавший недавно град теперь врезается мне в грудь. Это место выглядит таким неизменным. Не тронутым моим отсутствием. Но что-то кажется другим… Кажется, словно эта решётка призвана не пускать меня внутрь.
– Вы выходите? – водитель такси практически кричит, и я вспоминаю, что дело не ждёт. Толстовка вся промокла, потяжелела от крови Цзина и его соперника.
Руки ноют от веса пацана, когда я выбираюсь из такси. Будто он за поездку внезапно набрал футов тридцать. Такси разворачивается и спешно уезжает, из-под колёс летит гравий и град.
Я плетусь к панели, надеясь, что код доступа остался прежним. Указательный палец оставляет кровавые разводы на безукоризненно-чистых кнопках. Но раздаётся писк и звон цепей. Ворота разъезжаются. Я проскакиваю внутрь, не дожидаясь, пока они полностью распахнутся, оставляя за собой розоватые следы на крупинках града.
Вокруг так бело и спокойно, что особняк кажется декорацией из фильмов. Слишком большое и идеальное с его керамической черепицей и высокими стенами. Я постоянно моргаю, пока иду к широкой изогнутой веранде. Жду, что в любую минуту она просто исчезнет.
Мне не приходится даже стучать. Двойная дверь распахивается. Мужчина за ней выглядит старше, внушает уважение. В волосах его появилось намного больше серебристых прядей, чем было, когда я в последний раз видел его на этой веранде.
– Дэй Шин! – Взгляд мужчины устремляется к Цзину, лежащему у меня на руках. Кожа его становится бледнее мела, как в ту ночь, которая изменила всё.
– Здравствуй, отец.
Вода ужасно горячая, она льёт мне на руки, ошпаривает кожу между пальцами. Кровь Цзина стекает в мраморную раковину – вода, сперва ярко-алая, становится светлой, розоватой. Я смотрю, как она кружится и стекает, оставляя раковину такой же белоснежной, как раньше.
Ванная ни капли не изменилась – аккуратный деревянный пол и тонкие перегородки с древней каллиграфией. Здесь всё выглядит прежним: прихожая, гостиная, сад камней. Словно два года в Хак Наме были просто ночным кошмаром.
Я опускаю взгляд и понимаю, что до сих пор держу руки под струёй воды. Вытаскиваю их и замечаю, как покраснела кожа. Руки дрожат, будто листья
Я стягиваю толстовку, тяжёлую от невидимой сейчас крови, и осторожно держу её в руках. Всё вокруг кажется таким чистым. Или, может, это я настолько грязный? Судя по слабым розовым следам на полу, скорее последнее.
В конце концов, я заталкиваю толстовку в раковину, где кран ещё выплёвывает воду. Она бурлит вокруг толстовки, становясь цвета коричных леденцов, которыми в детстве всегда угощал меня дедушка.
– Дэй Шин?
Я оглядываюсь на дверь. Медный замок на ней блестит невероятно ярко – в Хак Нам не найти такого чистого блеска.
– Это ты? Действительно ты? – Голос за дверью принадлежит моей матери. У неё такой же акцент, как и у Осаму, но заметно мягче. Закрывая глаза, я могу представить её лицо: идеально изогнутые брови, словно их на её коже нарисовала кисть настоящего мастера каллиграфии; бледные припудренные щёки; губы окрашены помадой цвета изысканного тёмного вина. Она кусает их, как делает всегда, когда нервничает.
Я отодвигаю щеколду, позволяю двери открыться. На пороге стоит мама, какой я её помню. Она ступает в яркий свет ванной комнаты, и я замечаю оставленные временем следы. Больше тонких линий в уголках глаз. Искусственная чернота волос, тьма, созданная химикатами. Только оказавшись с ней рядом, я понимаю, что действительно прошло два года.
– О, Дэй Шин. Ты дома.
Голос её печален, но лёгок. Руки протягиваются ко мне, они гораздо тоньше, чем я помню – лишь кожа, кости и переплетение тонких вен. Я отступаю от этих объятий.
– Не… не прикасайся ко мне.
– Но…
– Я весь… в крови. – Объяснение срывается с моих губ.
Взгляд мамы удивлённо опускается ниже, словно она только замечает кровавые пятна на моей футболке. И шрам. Он ещё здесь, всегда здесь. Бугрящийся и яркий. Дрожь пробегает по её лицу, оседая на губах. Знаю, мама вспомнила другую такую же ночь. Тогда красного было гораздо больше. И часть его была моей собственной.
– Это неважно, – шепчет она. Тонкие руки оплетают меня, всего такого грязного, в пятнах крови. – Ты же мой сын.
Единственный оставшийся… Я сглатываю эту мысль, думая вместо этого о том, что порчу блузку от Гуччи. И конечно же, когда мама наконец отстраняется, по белому шёлку расплываются розоватые пятна.
Но она, кажется, этого не замечает. Смотрит на меня со слезами на глазах.
– Зачем ты вернулся?
На самом деле под этим вопросом она подразумевает совсем другое, потому что ответ очевиден. Брызгами испещряет мою майку, лежит в гостевой комнате и пытается не умереть от потери крови. Чего мама не понимает, что ей действительно важно знать: почему я рискую ради этого.
Я не знаю, что ей ответить. С одной стороны из-за того, что просто не могу облечь причину в слова, но с другой… я и сам в ней не уверен. Утренний прилив адреналина покинул тело, забирая с собой острое осознание чрезвычайности ситуации.
Точно понимаю лишь одно: я не мог, не могу позволить Цзину умереть. Я не безжалостный преступник, каким когда-то притворялся и каким считает меня Цэнг. Я не собираюсь добавлять в свой послужной список очередной труп.
– Врач уже здесь? – Не представляю, сколько прошло времени, пока я был в окутанной паром ванной.
– Он сейчас с мальчиком.
– Хорошо.
– Пойду поищу одежду в твоей старой комнате. – Мама шире приоткрывает дверь. Пар вырывается наружу, напоминая мне, как ясен внешний мир. Как холоден. – И попрошу Эмио принести тебя чай.
Она уходит прежде, чем я успеваю ответить. Напомнить, что старые вещи мне теперь малы. Слишком много времени и слишком много дюймов миновало с тех пор, как я был здесь в последний раз.
Осознание эхом отдаётся во мне. Окрашивает каждый уголок каждой комнаты этого дома. Я изменился. Я больше не принадлежу этому месту. Это не мой мир. Всё время, проведённое в Хак Наме – когда я стоял на самом краю крыш, стоял и смотрел вдаль, – я мечтал, жаждал, стремился вернуться сюда. Или же я так думал.
Возвращение домой не спасёт. Оно не принесёт мне покоя.
Так что же для меня свобода? Спасенье? Что излечит меня?
Дверь в гостевую комнату плотно закрыта. Эмио уже вытерла кровь, но пол ещё скользкий и влажный. До попадания в Хак Нам я не знал, как пахнет чистота, но теперь я ощущаю острый запах лимона и химикатов.
Я стою посреди влажного пятна на полу и прислушиваюсь. Ловлю слова, звуки… всё, что может рассказать, жив мой друг или мёртв. И получаю награду: топот шагов и резкие приказы. Я не могу понять их смысла; они перемешаны, полны незнакомых терминов. Приказы ни на секунду не замедляются, безумной круговертью вытекают из щелей, смешиваясь с ароматом лимонов. Я не могу устоять на месте, так что принимаюсь кругами бродить по гостиной, нервно барабаня пальцами по тёмным пятнам на джинсах.
Мама так и не приносит чистую одежду, зато приходит Эмио, держа в умелых руках поднос с зелёным чаем.
– Господин Дэй? – Она прочищает горло, чашки дребезжат. Этот сервиз мама привезла из родной страны. Обожжённый в печи, с узором из лилий и лотосов.
– Пожалуйста, просто Дэй, – поправляю я её. Даже в детстве это
Эмио лишь улыбается в ответ, словно она лучше знает, как правильно, но не осмеливается произнести это вслух.
– Ваша мать попросила передать вам это.
Оказывается, подмышкой она держит комплект одежды. Белая офисная рубаха и широкие брюки. Очевидно, отцовы.
Горничная ставит поднос на стол и протягивает мне одежду. Взгляд её мечется в сторону. Проследив за ним, я понимаю, что со своим нервным хождением вновь замарал пол.
– Спасибо, Эмио.
– Приятно снова видеть вас дома, господин. – Она кланяется. – Мы скучали по вам.
Она так добра ко мне. Все они. Со своими объятиями, улыбками и свежей одеждой. Ведут себя так, словно ничего не случилось. Всё забыто и прощено. Жаль, сам я не могу посмотреть на себя сквозь эти розовые очки.
Эмио выскакивает из комнаты, не дожидаясь ответа. А я, наконец, позволяю себе немного успокоиться, сжимая в руках дорогую рубаху. Я как раз собираюсь её надеть, когда дверь гостевой комнаты распахивается. Мужчина, выходящий из неё, мне знаком: доктор Кван, наш семейный врач. Рукава его завёрнуты по локоть, а рубаха в таких же пятнах, как моя майка.
Доктор Кван останавливается передо мной и внимательно изучает, прежде чем спросить:
– Где твой отец?
– Понятия не имею. – Я не видел его с тех пор, как отец бросился звонить доктору Квану. Но сейчас это мало меня волнует. – Как Цзин?
Врач вздыхает, словно вопрос его смутил.
– Ей уже лучше. Потеряла много крови, но рану я зашил. Нож не задел ни один из жизненно важных органов, порез чистый. Я уже позвонил в больницу, запросил несколько пакетов крови. Ей необходимо переливание.
– Ох, хорошо. Я… – До меня только сейчас доходит, какое местоимение использовал врач. Оно оглушает, врезается в мой толстый череп. – Она?