Райан Гродин – Город-крепость (ЛП) (страница 31)

— По сути неважно, здесь ты или там. Ты моя. Запомни это.

Он закрывает дверь. Ваза с мертвыми цветами исчезает вместе с ним.

* * *

Посол хотел меня сломить. Такая мысль приходит мне в голову, когда я подхожу к зеркалу и вижу отпечатки пальцев у основания шеи. Приходится тратить лишние минуты на дополнительный макияж, наносить на ключицы пудру слой за слоем. Но сколько бы ее там не было, я все равно вижу оставленные послом отметины. И макияж их не скрывает.

Он хотел меня сломить. Но я сильнее, чем ему кажется. Я сильнее, чем думаю сама. Единственное, что удалось сломать послу, — мое представление о нем, то мнение, которое я создала о нем за эти месяцы; мысль о том, что он может вытащить меня из этого места.

Есть только один выход. И к послу он никогда не имел никакого отношения.

Другие девушки замечают синяки, но вопросов не задают. Это милосердие, поскольку я не знаю, как бы объяснила их происхождение. Никогда не смогу рассказать им о предложении посла: как я отказалась от рая на блюдечке с голубой каемочкой, а он меня за это наказал.

Вместо этого они собираются в моей комнате и говорят про девушку, чья доля оказалась гораздо хуже нашей.

— Они по-прежнему заставляют Синь обслуживать клиентов, — говорит Нуо, изо всех сил сражаясь с иголкой и ниткой. Крестики складываются вместе: карп с огненно-белой чешуей плывет в сапфировом потоке.

— Хозяин будет держать ее здесь до тех пор, пока она будет приносить деньги, — говорит Инь Юй, почти не разжимая губ. Она держит мою руку в своей, орудуя палочкой с лаком для ногтей. Она наносит последний штрих, почти не касаясь ногтя.

Нуо хмурится. Ее игла тяжело вонзается в ткань, и девушка вытягивает нить с другой стороны.

— Я думаю, что… — продолжает Инь Юй. Кисточка наносит слой лака на мой мизинец. — Но это лучше, чем могло бы быть. На улице она долго не протянет. Никто из нас не протянул бы долго.

Она заканчивает — и говорить, и красить ногти — и завинчивает бутылочку с лаком.

— Мне нужно идти, — внезапно говорит Инь Юй. Лишь когда она выпрямляется, я понимаю, насколько она похудела. — Нужно кое-что помыть в западном крыле. Мама-сан разозлится, если я не выполню работу.

Я тоже встаю, пытаясь не обращать внимание на боль в бедрах.

— Ты слишком много работаешь. Позволь мне помочь тебе.

— Ты и так помогла мне достаточно. Кроме того, испортишь ногти, — отмахивается от меня Инь Юй и исчезает в темноте за дверью.

Теперь мы остались втроем, сидим в тишине. Вень Ки смотрит на дверь, словно это пасть морского чудовища, которое вот-вот проглотит ее тщедушное тельце. Нуо втыкает иголку в ткань. Пальцы соскальзывают, и игла глубоко вонзается в кожу. Когда она кладет пораненный палец в рот, с ее губ слетает ругательство.

— Инь Юй просто цветет, когда есть работа, — говорит она, вытащив палец и прижав его к шелковому платью. — Это поддерживает в ней жизнь.

— Знаю.

Девочки смотрят на меня. В четырех глазах темнота и куча вопросов — бездонные колодцы. Не могу слишком долго выдерживать их взгляд, поэтому перевожу свой на занавешенное шторкой окно. Ткань по цвету совпадает с лаком на моих ногтях.

Все еще ощущаю на себе взгляд Нуо.

— Почему ты забрала себе ее обязанности? Хочешь стать мама-сан?

— Так Инь Юй сказала, — пищит Вень Ки.

Если и было бы подходящее время, чтобы все им рассказать, то вот оно. Воспоминания (призрак парня и его обещаний) огнем вспыхивают у меня в голове, словно монахи в ярко-оранжевых рясах. В сердце горит пламя, оно скручивается и тянется наружу, чтобы подарить им свет. Алый цвет занавески кажется ярким, в нем больше кровавых оттенков.

Я хочу ее отдернуть, показать им ракушку. Но всякий раз, когда я об этом думаю, до меня доносятся отчаянные мольбы Синь, в моей голове слышится царапанье ее когтей. Я знаю, остальные меня не поймут. Я бы на их месте не поняла.

Они всего лишь попытаются меня остановить. Как я когда-то Синь.

— Скоро начнется встреча, — меняю тему разговора. — Мы должны быть готовы.

Нуо подносит палец к глазам. Кровь все еще сочится и ложится ровным слоем, словно вторая кожа. Вероятно, игла вошла очень глубоко. Я думаю о том, что струны на ее цитре сделаны из стали.

— Играть сможешь?

Она хмурится и прячет вышивку под мышкой.

— А у меня есть выбор?

Все молчат, поскольку знают ответ.

* * *

На этой встрече мои руки уже не дрожат. Черный лакированный поднос устойчив, когда я хожу по комнате, разливаю вино и подношу зажигалки. От трубок и сигарет Братства стоит такой дым, что вскоре я не могу различить даже Нуо. Я знаю, что она здесь, потому что она играет на своем инструменте. Несмотря на забинтованный палец, мелодия плывет по воздуху, упрямая и сильная.

Несмотря на боль в ногах, я хожу прямо, приклеив улыбку на лицо.

Мы сильнее, чем они думают.

Лонгвей не выпускает учетную книгу из рук. Она маленькая — такого же размера, что записная книжка Синь, в которой она делала наброски наших лиц. Размером с кирпич и толщиной в палец. Обложка ярко-красная, как раненый палец Нуо, на ней изображен сияющий золотой дракон, увенчанный гребнем. Каждые несколько минут Лонгвей перелистывает страницы, пробегая по странным символам, написанным несколько недель и месяцев назад. На протяжении всей встречи он что-то дописывает. Я узнаю некоторые цифры — символы, которые нам показывала Синь, когда пыталась научить нас читать. Иногда он настолько сосредоточен, выводя чернильные линии и петли, что мужчинам приходится повторять свои слова несколько раз, чтобы он их услышал.

Когда встреча заканчивается, я быстро собираю пустые стаканы, отчаянно желая, чтобы Лонгвей со своей книгой оставался на месте. Бокалы чокаются, их пурпурные ободки борются за место на моем подносе. Я стараюсь двигаться медленно, но в отражении шкафа вижу, что Лонгвей поднимается на ноги, учетная книга крепко зажата в его руках. Он направляется к коридору, ведущему в сторону лестницы. Составляю стаканы, все еще покрытые остатками сливового вина, в нижней части серванта и следую за ним.

Я никогда прежде не была наверху. На самом деле, я только два раза видела лестницу. Она находится в конце восточного коридора, рядом с дверью, ведущей в комнату мама-сан. Она, будто моя раковина, закручивается и закручивается вверх, прямо в темноту.

Я жду в конце коридора, когда хозяин исчезнет на втором этаже, прежде чем делаю следующий шаг. Каждая частичка моего тела дрожит, когда я принуждаю себя идти дальше в темноту.

Не знаю, получится ли у меня.

Глубоко внутри я чувствую, как просыпается трусость, она умоляет меня вернуться к себе в комнату. Сесть на кровать и ждать. Извиниться перед послом и принять его предложение. Извиниться перед Инь Юй. Сказать парню, что я не могу выполнить его просьбу. Быть достойной дочерью своей матери. Держаться стойко.

Но я помню демона, что скрывается позади глаз посла и знаю, что уже не будет как прежде. Даже если он никогда больше не поднимет на меня руку, каждое его прикосновение будет напоминать мне о той ночи.

Я закапываю страх, иду по залитому тенями залу и дальше вверх по лестнице. Дверь на втором этаже с треском открывается, заливая ступени золотистым светом. Здесь пахнет иначе: тяжелый запах плесени, кожи и чернил. Ароматы богатства и избалованности. Они застревают у меня в горле, когда я подношу костяшки пальцев к дверному проему.

Дверь открывается. За ней стоит Лонгвей, заполнив большую часть просвета. Его лоб усеивают капли пота, а грудь бешено вздымается и опускается. При виде меня на его лицо набегает туча, а вокруг глаз появляются морщинки. Девушки сюда не поднимались никогда.

— Что ты здесь делаешь?

Его слова падают тяжело и точно, словно он режет ножом.

— Я… я хотела поговорить с вами, сэр. — Я слегка кланяюсь, в поле моего зрения попадает кусочек его комнаты. Вся стена увешана оружием: мечи, пистолеты, винтовки, ножи. Моги глаза мечутся по комнате. Ни следа учетной книги.

Мой поклон длится чуть больше, чем положено. Я слишком хорошо это понимаю, выпрямляясь и чувствуя на себе взгляд Лонгвея.

— Я занят. Со всеми проблемами вы должны идти к мама-сан, — отмахивается он от меня, показывая на лестницу. От этого движения мне открывается еще частичка комнаты. Ловлю взглядом кровать и экран, на котором движутся картинки. Телевизор. Книги нет.

— Я… — Сознание бешено мчится вперед, пытаясь оправдать мое присутствие на этом этаже. Мне нужно достаточно времени, чтобы найти учетную книгу. — Я не могу пойти к мама-сан. Это я доверить ей не могу.

Лонгвей хмурится:

— И почему же?

Мое сердце выкрикивает ругательства. Я не шпионка и никогда ею не была. Ложь, которую я должна скормить дракону, которую я придумывала долгими часами, кажется негодной и тухлой. Он выплюнет ее обратно.

Но отступать некуда.

— Она любит выбирать фаворитов. — Я чуть-чуть привстаю на цыпочки, пытаясь заглянуть в комнату. Но в спальне нет никаких ярких цветов. Почти все черное с вкраплениями коричневого. Мебель, пол, обои. Единственные яркие пятна — телевизор и аквариум с рыбками. Они дарят комнате хоть какой-то призрачный свет.

Наконец я ловлю мимолетный отблеск красного. Только уголок чего-то, торчащего из недр ящика стола. Это она.

— У большинства людей так. — Громкий голос хозяина заставляет меня упереться взглядом в пол.