Равиль Валиев – Крест (страница 18)
Это была простая деревенская комната, пусть бедноватая, но все же обычная, и в чем-то даже уютная. На печке, в которой потрескивали дрова, стояла помятая алюминиевая сковородка, прикрытая большой плоской тарелкой, из-под которой и исходил тот сводящий с ума запах яичницы, придающий невероятный домашний дух окружающему.
Гюльчатай сумела каким-то волшебным образом навести порядок в этом захламленном помещении — куда-то делась гора немытой посуды, а оставшаяся была аккуратно выставлена в стоящем тут же серванте, до блеска протертым от пыли. На столе сияла, пусть старенькая, заштопанная в некоторых местах, но чистая скатерть. На ней стояла солонка, сахарница, дымился и пах свежей заваркой чайничек, стояла тарелка, наполненная нарезанным белым хлебом.
Гюльчатай наливала воду в алюминиевый рукомойник, когда вошел Матвей. Она глянула на него своими черными глазами и, ничего не сказав, слегка кивнула. Андрей, взъерошенный и мрачный сидел в углу, поджав под себя ноги. Мрачно глянув на Матвея, сердито буркнул:
— Проснулся? А тут видишь, что? Разошлась Гюльчатай… все отдраила, а водку спрятала и не дает! Может, ты хоть на нее подействуешь, а?
Матвей пристально посмотрел на него, пытаясь увидеть хоть след, хоть отзвук ночных событий. Но Андрей вел себя как обычно, так, как и должен был себя вести пьющий человек с похмелья. Он перевел взгляд на Гюльчатай, но та, не обращая на него внимания, сняла тарелку со сковородки и комнату наполнил сытный запах жареной на сале яичницы. С лучком и помидорами…
Рот Матвея мгновенно наполнился слюной, и он в очередной раз мысленно махнул рукой на происходящее. Женщина тем временем поставила сковородку на специальную подставку на столе. Смахнула невидимые крошки и приглашающе махнула рукой. Андрей скривился и не тронулся с места.
Матвей же, движимый чувством голода и, не ожидая второго приглашения, быстро сел за стол и взялся за вилку. Гюльчатай села напротив и, подперев щеку рукой, молча наблюдала за ним. Утолив первый голод, он оторвался от еды и с благодарностью посмотрел на эту старую женщину.
В очередной раз утонув и вынырнув из омута ее мудрых глаз, он задумался. Кого в нем видит она, усталая и много повидавшая на своем веку женщина? Появившийся как снег на голову, в драной одежде, избитый и испуганный мальчик. Может, он напомнил ей сына, ушедшего из далеких заснеженных гор и потерявшегося в этом смутном и пугающем мире? Может, ее материнское сердце, заботясь о страннике, пыталось передать эту частичку тепла в надежде, что кто-нибудь пожалеет ее сына?
Он отложил вилку и смущенно положил руку на ее морщинистую кисть. Гюльчатай едва заметно улыбнулась — морщины веером разбежались от ее глаз. Матвей тихо произнес, опустив голову:
— Спасибо вам… за еду… и за одежду. Спасибо…
Женщина накрыла его кисть своей рукой, слегка наклонилась.
— Аллах велик, къант[1] …
Наступившую тишину разорвал раздраженный голос Андрея:
— Уси, пуси… Ты водку-то дашь, карга?
Гюльчатай сжала губы, порывисто встала и отошла к шкафу. Андрей быстро пересел на ее место, наклонился к Матвею, дохнув перегаром.
— Ты чего, корефан? Давай уж — выручай, шланги горят! Чё-то она на тебя запала, скажи ей.
Матвей поднял голову на Гюльчатай. Та, сурово глядя на Андрея, опустила руку за шкаф и вытащила недопитую бутылку водки. Пристально следящий за ней Андрей выхватил бутылку из ее руки и суетливо, дрожа всем телом, сделал глубокий глоток прямо из горлышка. Женщина спокойно и презрительно смотрела на него.
Матвею почему-то стало невыносимо стыдно перед Гюльчатай за Андрея, и он опустил глаза. Андрей с шумом выдохнул воздух и оглядел их с пьяной усмешкой.
— Чё?
Наступившую натянутую тишину разорвал звук тормозов подъехавшей машины. Матвей с облегчением вскочил.
— Это за мной! — Он быстро сходил в комнату и вернулся с сумкой, посмотрел на поникшую Гюльчатай и сбивчиво пробормотал: — Спасибо вам… я… это… позвоню как-нибудь!
Он протиснулся мимо застывшего Андрея и, уже привычно пригнувшись на входе, вышел в сенки. Взявшись за ручку двери оглянулся. Н-да… неудобно как-то получается. Вроде и чужие люди, но за это время что-то связало их. Какие-то ниточки появились, зацепки. Матвей вздохнул, и пообещал себе — ладно заедет он еще сюда, адрес-то знает…
Все еще сомневаясь, он приоткрыл дверь, выглянул наружу. И тут же сделал шаг назад, аккуратно прикрыв створку и почти нежно накинув защелку.
Кровь дикими толчками застучала в висках, ладони мгновенно вспотели, а в ногах появилась противная дрожь — за кустами, возле стоящего на обочине дороги черного «Круизера», сверяясь с бумажкой и оглядываясь по сторонам, стояли матвеевские враги.
Картавый главарь и молчаливый убийца Николай.
Часть четвертая
Глава 1
«Достаточно погнать человека под выстрелами, и он превращается в мудрого волка; на смену очень слабому и в действительно трудных случаях ненужному уму вырастает мудрый звериный инстинкт».
Знал, ох знал, непростой русский писатель Михаил Афанасьевич, человеческую психику! Сам, на своей шкуре испытавший гонения и притеснения властей, вскормленный этим противоречивым временем он, как никто понимал — в безвыходной ситуации и кроткий кролик может вести себя как волк.
Матвей мгновенно и, как-то уже привычно, собрался — организм вновь включил все свои резервы. Быстрым шагом вернулся в кухню, вызвав оторопение у Андрея и Гюльчатай. Осмотрелся и очень по-деловому спросил:
— Андрей! Здесь есть еще выход?
Старый и прожженный Андрей по виду Матвея и тону вопроса сразу же смекнул — дела приобретали нехороший оборот. Он резко опустился на табурет, враз скукожившись и сделавшись еще меньше.
— Нет… нет! — запустил он руку во взъерошенные донельзя волосы, — хотя… нет… а что такое? Зачем тебе выход?
Гюльчатай одним плавным движением перетекла к окошку, встала сбоку и, не трогая занавески, пристально вгляделась во двор. Получилось это у нее очень и очень ловко и даже профессионально — видимо, непроста была старушка, непроста. Андрей, приоткрыв рот, проследил за ней и поднял жалкий взгляд на Матвея.
— Эт-т-то, что, корефан?
Матвей скривился, бросил сумку под ноги, еще раз огляделся в поисках оружия. Страха не было и в помине, была только злость и ненависть. Сделав шаг, взял в руки большой кухонный нож, висящий на магнитном держателе. Сжал в побелевших руках, и сердце сразу наполнилось уверенностью — оружие, даже такое, это весомый аргумент в предстоящей схватке.
Он ведь прекрасно понимал — если не получится сбежать, здесь и будет его последний «пункт ожидания». Ему не простят сопротивления, он это сразу понял, только раз взглянув в холодные глаза главаря. Чему быть, того не миновать. И единственное что он теперь знал — он будет убивать! Отбросив все то, что делает человека винтиком общества — стыд, жалость, терпение. Главное — спастись, любой ценой.
Вот о чем он не хотел думать сейчас, так это о том, как враги узнали, где он. Потом… все потом.
Он посмотрел на испуганного Андрея и жестко произнес, махнув рукой в сторону окна.
— Это мои враги, Андрей! И они хотят убить меня!
Андрей совсем скис и безвольно опустил руки меж колен. Гюльчатай оторвалась от окна и быстро прошла в комнату. Матвей, неотрывно глядя в бегающие глаза Андрея, так же жестко продолжал:
— Я прошу — задержите их! Вам они ничего не сделают… скажете — я еще вчера ушел!
Он залез в карман, достал початую пачку денег и бросил ее на колени Андрея.
— Вот возьмите! Здесь денег хватит надолго! Ну?
Андрей дрожащими руками взял пачку и непонимающе посмотрел на нее. Пробормотал побелевшими губами.
— Как же это? Что это? Зачем же, а?
В это время в дверь громко и требовательно застучали. Мужчины одновременно вздрогнули и посмотрели друг на друга. Матвей подобрал сумку и сделал шаг назад. Из комнаты раздался звон разбитого стекла, потянуло сквозняком. Выглянувшая из проема Гюльчатай тронула его плечо и кивнула за свою спину. Матвей тут же сообразил — она приготовила ему путь к бегству.
Он сделал шаг, но тотчас остановился. Судьба Андрея его мало волновала — он был уверен, что старый пес выкрутится как-нибудь, но вот Гюльчатай… Какие-то невидимые и чувствительные нити связали их. Глядя на нее, он понимал — она не будет договариваться, а будет драться, так же как собирался он. Насмерть.
Он заколебался, но Гюльчатай, словно прочитав мысли, очень мягко коснулась пальцами матвеевской щеки и забрала нож из его руки. Затем, сурово сжав губы, толкнула Матвея в спину и решительно вышла в сенки. Матвей отбросил лишнюю рефлексию — пусть все будет так, как должно быть и, крепко сжав ручки сумки, вошел в комнату. Он услышал скрип открываемой двери и невнятное бубнение главаря, перемежаемое громким голосом Гюльчатай, что-то объясняющей на непонятном, гортанном языке.
Через разбитое окно, выходящее в заброшенный и захламленный сад, Матвей быстро вытолкал сумку наружу. Прислушался. Градус объяснения в сенках все повышался, может, от того, что к ним присоединился Андрей, и вот-вот грозил перейти в открытое столкновение. Матвей вновь заколебался.