Равиль Бикбаев – Лукоморье (страница 8)

Наталья Николаевна почувствовала, что в ходе нервно скачущей от темы к теме беседы, она обильно пропотела, ей было неловко с потным телом, с размазанным макияжем на лице и соответствующим запахом от одежды идти по коридору дурдома за своим суженым. Она литературно говоря замялась, а иначе выражаясь заерзала потной попой в кресле.

– Что-то еще? – резковато поинтересовался Александр Иванович.

Наталья Николаевна хотела, как коллега коллегу, спросить разрешения сходить в душ «для врачей» дабы омыть там потные телеса и восстановить макияж перед свиданием с Пушкиным, но вовремя «прикусила язычок» будучи уверенной, что ее прямую и естественную просьбу, коллега криво истолкует как предложение с сексуальным контекстом.

Главный врач с вопросом на лице ждал объяснения ее поведения и не желания немедля покинуть его кабинет, и Наталья Николаевна брякнула первое, что пришло ей в голову:

– Вот смотрю на ваши хоромы и завидую, вот бы наш главный так – же умел финансирование выбивать,

– Он так никогда не сможет, – самоуверенно и чуточку надменно заявил главный врач психоневрологического диспансера и Повелитель Царства Мертвых, – профиль у него извините не тот. У нас тут вожди, цари, императоры вкупе с дикторами прибывают. А у вас кто?

Наталья Николаева, чувствуя, как ее липкий пот впитывается в нижнее белье, лицом изобразила восхищение.

– А нет ли у вас спиртика? – смущенно прошептала mademoiselle Гончарова и покраснела.

Не дрогнув лицом Повелитель Царства Мертвых, нагнулся и достал из стоящего под столом холодильника емкость с C2H5OH брезгливо отодвинув при этом с полки холодильника бутыли с виски и коньяком. Дополнительно выставил на стол, уже початый пакет томатного сока, две маленькие лабораторные мензурки и два высоких стеклянных бокала. В мензурки он ловко налил спирт, бокалы наполнил соком томата. Галантно подал смущенной девушке полную жидкости посуду и встав торжественно провозгласил тост:

– На здоровье!

Наталье Николаевне крайне неловко было признаться, что спиртом она намеревалась обтереть тело и лицо в дамской комнате и там же наложить новый макияж из предусмотрительно захваченной косметички.

Психиатр с бесстрастным лицом выдохнул воздух и залпом осушил мензурку со спиртом до дна, с силой втянул ноздрями воздух и запил жидкий огонь спирта холодным томатным соком.

Хирург Гончарова машинально отметила его четкие, высококвалифицированные действия и отважно произвела те же манипуляции, в том же порядке.

Наталье Николаевне сразу стало безразлично, что макияж размазан, а одежда пропахла потом.

Александр Сергеевич смотрел в окно и пребывал в настроении, которое интеллигентные петербуржцы именуют «сплин», а врачи определяют, как затяжную депрессию. А так как он не буянил, то его более не вязали смирительной рубашкой и не фиксировали связками на кровати.

После того, как его остановив кровотечение перевязал немолодой врач так похожий на Владимира Ивановича Даля, его посетил главный надзирающий этого дома скорби, господин Тургенев. Господин Тургенев порекомендовал ему окончить лечение и отдохнуть после ранения, осторожно высказался о возможности нервного потрясения и ласково, убедительно порекомендовал для общего укрепления здоровья и восстановления сил соблюдать больничный режим, по времени принимать лекарства и ходить на процедуры, а по поводу множества несуразностей, которые его окружали, господин Тургенев тонко улыбаясь заметил:

– Александр Сергеевич, ну представьте себе, что коварный Черномор перенес вас в неведомую даль. А добрый и весьма расположенный к вам старец, направил вас в Лукоморье где ваша жена спасла вас смертельно раненого и вылечила. Это всё объясняет, не так ли?

Как разносторонне образованный человек Александр Иванович Тургенев на память знал множество стихотворений Пушкина, а перед встречей с больным выбирая тактику общения с ним, освежил в памяти поэму «Руслан и Людмила».

– А мои дети, а друзья? – расстроился больной,

– Полагаю с ними все в порядке, – продолжал ласково утешать его господин Тургенев, – ведь колдун, старец то добрый, где для нас пройдут века, в вашем мире минует лишь миг и вы вернетесь к своим близким. Они вашего отсутствия и не заметят,

– Я Наташу видел, – отозвался Александр Сергеевич, сознание его от введенного внутривенно лекарства пребывало в заторможенном состоянии, и критически осмыслить реальность он не мог, – Странная она тут, меня не узнала, прическа отвратительная, одета безобразно.

Войди в его бред, продолжил лечение психиатр Тургенев, войди и осторожно, шаг за шагом начинай выводить больного из сумрака сознания, дай ему мотивацию к лечению, мотивацию к жизни.

– Возможно, Наталья Николаевна тут в Лукоморье под воздействием злых чар вашего недруга и позабыла Вас, – воодушевленно продолжил терапию господин Тургенев, – но вылечившись Вы вновь сможете добиться ее расположения. Дерзайте Александр Сергеевич, дерзайте!

Александр Сергеевич приободрился и почувствовал себя значительно лучше, окружавший его бред никуда не делся, но получил разумное объяснение. И потом Александр Сергеевич был сполна наделен незаурядной творческой фантазией, а человеку с фантазией легче войти в новый совершенно не привычный мир, приняв его за реальность. А милейший доктор Тургенев, в качестве проводника Вергилия,[17] вызывал у него доверие и симпатию.

– Я распоряжусь и вам выдадут перо и бумагу, – вставая со стула сказал Александр Иванович Тургенев, – будет желание сочиняйте и рисуйте.

Его перевели в отдельную палату и улучшили условия содержания. Санитар принес пачку прекрасной белой бумаги и непривычное пишущеее перо. В санитарной комнате отделения увидев себя в зеркало, он нервно рассмеялся, внешность у него теперь ну точь-в-точь как 1818 году когда после тифа (гнилой горячки) ему обрили голову и он исхудавший ходил в театр, а там в ложе сняв парик и обмахиваясь им, забавлялся смехом почтеннейшей публики[18]. Сейчас было не до забав, хотя все было не так уж и плохо, пулевое ранение заживало, пища была сносной, а окружающих его странных людей, за исключением тактичного и приятного в общении господина Столыпина находившегося в соседней палате, он просто игнорировал. Но однажды, заболевшего санитара при раздаче пищи в общей столовой заменил тихий, вежливый и услужливый без подобострастия пожилой больной.

– Здравствуйте Александр Сергеевич, – вежливо поздоровался он, передавая поэту тарелку с больничным супом,

– Здравствуйте, э … – отвечая чуть замялся Пушкин,

– Федор Кузьмич, – поняв его затруднение представился, чуть улыбнувшись больной,

Плешь на голове у него была заметна даже при короткой гигиенической стрижке, а в чертах его хорошо выбритого лица, в модуляции голоса, было что – то хорошо знакомое.

– Александр Павлович? – принимая тарелку с супом, неуверенно спросил Пушкин,

– Узнали? – усмехнулся больной и процитировал:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.[19]

И радушно предложил:

– Возьмите второе, сегодня картофельное пюре и жареная рыба,

Пушкин взял вторую тарелку и поставил ее на поднос. Отметил, что рыба пахнет восхитительно, а желудок урчит.

– Вы знаете, Александр Сергеевич, – из бачка наливая в стакан компот из сухофруктов, негромко говорил больной, – Я ничуть не удивился, увидев вас здесь. Я, когда читал ваши стихи так и думал, что тут вам самое место,

– Гм…, – смутился Пушкин, не понимая то ли это оскорбление, то ли своеобразное одобрение и спросил:

– А Вы, Ваше Императорское Величество как тут оказались?

– Его Императорское Величество Александр Первый Благословенный,[20] умер в Таганроге, – c печалью ответил больной, – а тут проходит лечение, смиренный старец Федор Кузьмич,[21]

Укоризненно заметил Пушкину:

– Вы очень рассеяны и забыли взять хлеб,

Пушкин взял два кусочка хлеба. Один белый, второй серый. Хлеб был свежим.

– А вы заметили господа-товарищи, – заговорил стоявший за Пушкиным в очереди на раздачу пищи больной, – как только Аракчеев[22] уходит на больничный, а его заменяет Александр Благословенный, порции как по волшебству становятся больше, а столовая чище,

и смеясь добавил:

– Этак я монархистом стану!

– Господин Гриневицкий![23] – вспыхнул раздатчик пищи, смиренный старец Федор Кузьмич, – Избавьте меня от ваших замечаний, а то я, чтобы самолично вас не задушить, санитаров позову и им будучи в смирительной рубашке вы объясните свою мотивацию по цареубийству,

– Сатрап, – испуганным шепотом сказал больной и заткнулся.

– Аракчеевым прозвали нашего санитара, – пояснил Пушкину мигом успокоившийся раздатчик пищи, – он частенько уходит в запой, ему оформляют больничный и мы все надеемся, что скоро он тут поселиться окончательно. А сэкономленной больничной пищей и пищевыми отходами он кормит свиней, у него свой свинарник,

В миру бывший императором, Александр Первый недобро оскалился и шепотом:

– Но это не свиньи, это нераскаявшиеся души, ставшие бесами, наш Повелитель держит их в таком состоянии, чтобы каждый видел, что может ждать его если не покаешься в своих грехах,

– Федор Кузьмич, – строго обратился к раздатчику пищи, господин Столыпин, – прошу Вас прекратить болтовню и не забывать, что ещё не все больные получили положенное от казны пищевое довольствие.