Расселл Джонс – Выше головы! (страница 202)
— Извини. Я понимаю. Ты ничего не должен рассказывать.
— Главное они сделали, — продолжал он, как будто не было моего вопроса, — всё, что могли. Никто не хотел продолжения. Твой профессор зарвался! Никто из тех, кто понимает, не хотел смотреть на этих… андроидов. И чтоб другие смотрели.
— А я?
— Никто не ожидал, что ты покажешь такое! — усмехнулся он. — А ты… Ты удивил.
Я вспомнил другого Виктора — мы звали его «Виком». У него были светлые волосы — но он их всё время красил, то в чёрный, то в ядовито-рыжий, то вообще брился налысо. Он любил эксперименты, и все идеи сразу проверял на себе. Иногда получалось шикарно, иногда — не очень. Он страшно злился, когда видел наши антимаскировочные комбо и надевал свой с таким мученическим видом, что его становилось по-настоящему жаль. Он был уверен, что «всё будет хорошо» — дизайнеру одежды можно быть собой и в лабораторной клетке!
Он бы тоже всех удивил. Он был не хуже меня, не глупее и во многом смелее.
— И что, моё самоубийство что-то изменит?
— Да. Дискредитирует ту идею, что людей можно создавать так, как сделали тебя… Кто осмелится создавать существо, которое будет страдать и в итоге прикончит себя? Но можешь выбрать другое — убей кого-нибудь, — предложил он. — Так жалко свою жизнь?
«Вообще-то да», — хотелось ответить ему. Мне не хотелось умирать — сейчас наверняка. Столько неоконченных дел! Мои беседы с Инфоцентром, воспитание Чарлика, начинающийся «чёрный год» Юки и Брайна, которые вступили в подростковый возраст… Но главное, мне не хотелось оставлять нерешённой ту «проблему», которая сидела рядом со мной. Мне больно было представлять, что по моей «Тильде» ходят люди, которые говорят о готовности убить «кого-то». И которые «спасают всех», хотя их об этом не просят.
Я посмотрел на Жубера, старательно притворяющегося обычным человеком. У него получалось очень хорошо: открытое выражение лица, приветливая улыбка. Чувствовался опыт…
— А есть другие варианты что-то изменить?
— Лишение жизни — самый эффективный способ воздействия на общество, — объяснил он, не дрогнув голосом — как пустячную теоремку школьнику. — Его невозможно оспорить или счесть незначительным.
— Но…
— Мы думали об этом.
— Тогда я — себя… — кивнул я. — Если это поможет!
— Поможет. Внезапно, на самом подъёме своей карьеры… Да ещё самому, без заявки! Все поймут, что ты не так здоров и нормален, как выглядишь и как все думают. Это вернёт проблему. Это сделает проблему нерешаемой! И это правильно.
Он не говорил ничего про своё отношение к «бэшкам» и вообще ИскИнам. Почему-то мне казалось, что «Кальвис» не коснулся его напрямую. Он одинок, и был таким всегда. При этом он мог скорбеть с коллегами — притворства ему не занимать!
Он сумел пройти через мелкое сито спамеров, раз уж успел побывать офицером Отдела Безопасности, а вот теперь стал экспертом. Уникальный человек! Впрочем, вокруг меня хватает таких. Я умею притягивать уникальных и создавать, как это назвала Юшкевич, «испытания для политиков». И не только для них.
— Когда я должен
— Чем быстрее, тем лучше!
— Я не могу сделать это… так! — объяснил я. — Нужно придумать способ. Найти место…
— Три дня, — ответил он, помолчав и как будто что-то подсчитывая в уме. — Двадцать пятого. Пятница.
— Это послезавтра! Ты сказал «три дня».
— Двенадцать ночи двадцать пятого марта, — повторил он. — Переживёшь этот срок — получишь труп. Чей-нибудь.
Я вздохнул, не решаясь продолжать спор. Двое суток — не густо. Что можно успеть за такое время? Разве что придумать, как убить себя.
«Он не считает меня человеком, — вдруг догадался я — и ощутил облегчение, как будто перепрыгнул бездонную пропасть. — Он вообще не считает меня
Его отношение было таким, какого я ожидал от людей четыре года назад. А ведь только единицы демонстрировали что-то похожее! Профессор Нанда, например. У Посредников такие люди назывались «шовинистами» — перешло из сленга в терминологию. Редкая, но встречающаяся «отличительная особенность»: воспринимать как «жизнь» только то, что имеет кровь и плоть.
У шовинистов чаще случались проблемы непонимания с обслуживающими камиллами. В комнаты им всегда ставили специально обученных, которые умеют проявлять себя «не раздражающе». Эта же отметка не позволяла стать обладателем «подарков» типа Чарлика. При этом они могли получать почти все профессии, хотя в педагоги их брали неохотно. А вот в медики — никогда. И, разумеется, их не было среди программистов и посредников. Впрочем, проверять работу ИскИнов они умели едва ли не лучше остальных, так что они легко находили себе место в ОБ или ремонтных бригадах. Шовинистическое отношение обычно формировалось в раннем детстве плюс события, которые отпечатывались на психике. Кому-то удавалось изжить это, кто-то всю жизнь смотрел на «младших братьев» — и видел всего лишь инструмент.
Как и другие относительно безопасные фобии, шовинизм считался частью личной сферы. Информация о нём была открыта в основном специалистам, которым предстояло учитывать это обстоятельство. ИскИны тоже о ней знали.
— Я понимаю, — повторил я, наверное, в сотый раз.
— Надеюсь на это, — и он помахал играющим детям.
Делал он это свободной правой рукой, в то время как левая продолжала прикрывать рот.
— Времени у тебя немного — потрать его с пользой! И не воспринимай это как какую-то ненависть. Тебя не нужно было создавать. Ошибку совершили другие. Мы только исправляем её.
— Уверен, многие скажут вам «спасибо»! — мрачно пошутил я.
— Нет, — и он посмотрел на меня едва ли не с жалостью. — Смысл в том, чтобы никто не понял, за что говорить «спасибо». Никто и никогда. Это делается не ради благодарностей. Люди помогают друг другу не для этого. Может, ты успеешь понять, зачем всё. Ты же умный!
«Зачем портить игру?»
До ужина, обещанного распрекрасной Хлое, оставалось чуть больше часа, и я зашёл к себе в блок — как будто для того, чтобы подготовиться. Так оно и было, да только не об ужине я размышлял…
— Как прошёл твой день? — встретил меня Чарли, едва я переступил порог комнаты. — Всё хорошо? Или были проблемы? — и он пошевелил острыми ушами с кисточками на концах.
Свин не напоминал, что ему было скучно одному: сегодня я никак не мог взять его с собой, во всяком случае, днём. Но вечером другие правила, а что можно жаловаться на одиночество, я ему уже объяснил. Друзья имеют право и прямо-таки обязаны выражать своё недовольство, если что-то не так.
Под «одиночеством» мы оба понимали ситуацию, при которой свин сидит у меня в комнате без живого общения с людьми. Он мог подключиться к Сети, но что это меняет, когда рядом нет того, кто дорог? Для Чарли это было
— Ты возьмёшь меня на вечер?
— Извини… Сегодня никак.
Проигнорировав кресло, я опустился прямо на пол — давно этого не делал, но вдруг захотелось. Так было надёжнее — удобнее думать. Как же описать мои
Жубер пообещал, что узнает, если я посмею рассказать всё Инфоцентру. Как и с неведомыми друзьями и угрозой, это могло быть блефом. Но представим, что так и есть.
Дня начала: как он узнает? Каким бы умным он ни был, но взломать центральный логос он бы не смог! Если он не мегагениальный программист, разумеется. Но программист-шовинист — это что-то совсем новенькое! Жубер из другой службы — из Отдела Безопасности. Он представляет алгоритмы действий ИскИнов, но не может повлиять. С другой стороны, зачем? Хватает того, что он знает о существующих технологиях и умеет с ними управляться.
«Ему и не нужно никого взламывать!» — я широко улыбнулся и посмотрел на Чарли, который заинтересованно смотрел на меня, вращая пружинистым хвостиком. Смотрел молча: «не мешать, когда я думаю», он тоже уже научился.
Жубер не программист. И сколько бы
Замерив «нулевую» активность нагрузки на средства