Расселл Джонс – Выше головы! (страница 145)
Миранда, впрочем, притчу не поняла, да ещё и принялась объяснять старику, что с биологической точки зрения такое в принципе невозможно: «Ты хотя бы светляка себе представляешь? Как он может так светить?!»
При этом сама она активно противостояла законам биологии. На этом, кстати, и расходились акценты в разных постановках. Для одних режиссёров вопрос был в том, что имит Хьюго не был человеком, и Миранде приходилось прилагать усилия, чтобы видеть в нём «существо такого же вида», равного себе.
Для других это была борьба с эффектом «зловещей долины». Но Хьюго всегда играл человек, поэтому мы не понимали, в чём проблема (эта постановка была самой старой — для людей, которые застали имитов).
Была версия, где главным оказывалось разрушительное противоречие между представлениями главной героини о её «женском предназначении» и тем фактом, что она получила в детстве серьёзную дозу облучения и стала бесплодной.
…Я вспомнил о такой интерпретации во время антракта — и тут же подумал о Кетаки. Разумеется, режиссёры не знали о трагедии бывшей Главы Станции, но ей от этого не легче. Она ведь увидит в несчастной Миранде себя, а в Хьюго…
Между тем Зервасу всё это было неинтересно. В классической истории он разглядел стремление человека любить всё, что является живым — и традиционно «отсталая» Миранда стала у него образцом «нового человека», непонятого и непринятого современниками. Что характерно, имелись в виду современники-люди: тогдашние ИскИны проявили лояльность и гораздо больше терпимости — так это показал режиссёр.
Мне, привыкшему к «недоразвитости» в качестве главного объяснения, это было непривычно. Да и любимая притча воспринималась иначе: «солнцем» стало общепринятое понимание ситуации, отчаянным светлячком — идея, которая в итоге погубила главных героев. Одуванчиком — внезапно — назначили Энджела, бывшего партнёра Миранды. Он уже не казался таким обманутым и потерянным: скорее, его главным чувством было уважение к чужой точке зрения, которую он не мог понять, но которая вызывала у него чуть ли не восторг.
А вот «сумрачный период» стал совсем мрачным, даже закралась мысль: «А как вообще люди смогли перевалить через этот водораздел и двинуться дальше?» Для живущих в то время как будто бы не было выхода, и финал всерьёз пугал: редкие проблески не разгоняли сгущающуюся тьму. У Миранды не нашлось выхода, кроме как отказаться от своих принципов, а это было даже страшнее смерти. Ну, и Хьюго выглядел человечнее многих людей — из-за этой своей робости и мягкости.
Зервас показал общество, которое нуждалось в «выбраковке» неправильных граждан, и отнюдь не посредством «ржави». И оно ещё не успело осознать, что сама необходимость в таком «лекарстве» была бедой, без искоренения которой было невозможно начать Космическую эру.
Момент, когда приводили в исполнение приговор по утилизации имита, был просто неприлично похож на событие из недавней истории. Даже комбо на Хьюго был с неким условным кружком на груди — как будто предупреждающий знак. Понятно, что для зрителей не с «Тильды» это будет «интересное совпадение», но меня это глубоко взволновало. Теперь я больше, чем кто-либо ещё, понимал этот знак и что он несёт.
— Это очень смелый ход, — сказал я Саласару, который собирал первые впечатления после просмотра. — Я привык совсем иначе относиться к этим героям!
Зрители расходились молча, изучая собственные впечатления, и поделиться было совсем не лишним!
— А сколько ты поставил? — спросил журналист.
Я имел право не отвечать, но стал делать из этого тайны.
— Восемь.
— Спасибо, что ответил! — поблагодарил он — и отправился вылавливать следующего интересного зрителя.
Это был первый раз после моего «последнего» интервью. Но я вспомнил об этом обстоятельстве, лишь увидев его спину и голый затылок под феской. Для меня те события были нереальными, как фос-фильм — для него, судя по всему, тоже.
— Рэй, а тебе понравилось? — спросили меня снизу.
Юки — а кто же ещё! С Брайном и мамой. «В каком классе начинают изучать эту вещь?» Пожалуй, они были ещё малы для таких аллегорий и многого не понимали, но это не значит, что их нужно огораживать от «слишком сложного». В крайнем случае, всегда можно уйти!
— Мне не понравилось, — пробурчал Брайн. — Какие-то они все глупые! Особенно этот Энджел. Он же мог спасти её!
Нтанда тихонько рассмеялась.
— А что, разве нет? — спросил Брайн у меня.
— Да, ты прав на сто процентов, — кивнул я. — Мог вмешаться!
— И этот Хьюго совсем не как Рэй, — добавила Юки, беря меня за руку. — Он противный. Добренький-добренький. Я бы сто раз разозлилась! И я бы не позволила им так…
— У него не было тебя, — серьёзно ответил я. — И Билли. Вы очень хорошо меня воспитали, ребята!
Она хихикнула и взяла меня за руку. Я не стал спрашивать, куда они меня тянут — судя по времени, на ужин. Что ж, компания ожидалась приятная: младшеклассники наверняка будут обсуждать увиденное, сравнивать с прочитанным и высказывать свои мнения. И возможно, точности тут окажется больше, чем у взрослых критиков — не будет страха выглядеть «наивным» или «непонимающим».
Поудобней перехватив ладошку Юки — шоколадную сверху, розовую внутри — я вдруг осознал:
«Она была ниже, когда мы познакомились. Точно — ниже. Ну, да, почти год прошёл — должна же она вырасти!»
Метафора
Я не рассказывал об этом моменте — вот что странно. Одуэну неоткуда было узнать, что мы именно бежали тогда по коридору, как будто за нами гнались, и перебрасывались короткими фразами «Он знает!» — «Он всегда знал!» — «Ты уверен?» — «Вот увидишь!» Но так оно и было: гонка, а потом резкий финиш, и, запыхавшись, мы вошли к нему в кабинет.
Только теперь, через несколько лет, я понял, что это были последние минуты, когда мы были людьми — когда у нас была надежда, что, может быть, мы ошибаемся, что может быть, всё не так, что может быть…
Мы сразу перешли к сути — спросили в лоб: «Профессор, мы не люди, так? Мы андроиды?» Точнее, спрашивал я: остальные поддакивали, пристально глядя на Проф-Хоффа. Все, кроме Чарли — он смотрел на меня, как будто следил, правильные ли слова я употребляю. А может быть, проверял мою решимость: если бы я не смог, то говорил бы он. И Чарли выглядел точь-в-точь таким, каким я его запомнил.
Со стороны это выглядело глупо, чего уж там! Не смешно, а именно что наивно и глупо, хотя лучше, чем, если бы мы начали издалека. Наверное, единственный способ сообщать о таких вещах — это не тратить время на вежливость…
Этот день — когда мир вокруг нас развалился, и дальше нам пришлось жить заново, по новым правилам — стал началом фильма. После сакраментального вопроса была показано насмешливое лицо профессора. Он смотрел прямо на зрителей, снисходительно и не без иронии. Мол, что это вы ко мне явились с такими глупостями!
А потом сразу — флэшбэк на пару десятков лет назад. Проф-Хофф, помолодевший за три секунды, открыл рот — и принялся объяснять научной комиссии, что его новый проект жизненно необходим для развития матричного клонирования: «Если не проверим так, придётся проверять на людях. Вы готовы к такому?»
Нас тогда ещё не было — даже не предполагалось, какими мы можем быть. Более того: отсутствовала уверенность, что вообще что-то получится!
Этика была главным препятствием: профессор намеревался переступить через главный запрет. И все это понимали — можно было даже не произносить вслух пресловутое «Люди для людей»! Но все также ясно видели, что ему было неинтересно что-то там оспаривать или ниспровергать. Профессор Хофнер хотел довести до ума собственную технологию, а бесспорная ценность этой технологии была так высока, что сразу сказать «нет» не получалось. И судя по лицам членов комиссии, многие были солидарны с ним: зачем останавливаться? Надо довести испытания до логического конца!
Когда-то в прошлом, когда клонирование ещё только развивалось, у этого метода тоже быть противники. Их аргументы, пусть и основанные на антинаучных и даже антиобщественны понятиях, были необыкновенно сильны. Клонирование представлялось фантастическим кошмаром, и часто становилось главным движетелем глупых историй, потакавших всеобщей истерии. Монстры, двойники, всемирные эпидемии — и всё потому, что люди, неспособные контролировать самих себя, не верили, что можно контролировать что-то ещё! Я знал об этом ещё с курса системного управления — один из тех примеров, который врезался в память.
Впрочем, одновременно с запретами на клонирование было возможным рождение детей-доноров, предназначенных для спасения своих братьев и сестёр, больных от рождения. Один старый фильм из коллекции Ясина Шелли был как раз про это: сначала об этику разбивались родители, приняв решение «родить ещё одного — для лечения», потом дети узнавали «правила игры»: один рождён, чтобы быть полезным другому, а другой будет жить за счёт невинного человека. И надо было как-то выживать с этим, вписав туда любовь и доверие, а иначе ведь совсем невозможно… Это был страшный фильм — ни у одного участника конфликта не было шансов выйти целым.