Рамзес Романов – Берег для Альтер Эго (страница 2)

– После этого началось лечение. Таблетки, схемы, корректировки. В итоге я стал чем-то средним между человеком и списком побочных эффектов.

Экран наконец сменил изображение. Появился новый вопрос:

«Хотите ли вы быть нормальным? И что это значит для вас?»

Я хмыкнул. Почти рассмеялся.

– Если коротко, – сказал я, – быть нормальным – это быть самостоятельным. Физически и финансово. Не быть обузой. Не зависеть от решений других людей. Иметь достаточно сил, чтобы отвечать за себя и за тех, кто рядом.

Я замолчал и посмотрел на экран.

– Вот, собственно, и всё.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом прибор вывел:

«Зафиксировано. Продолжаем».

Кравцов слегка кивнул, словно услышал именно то, что ожидал услышать.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда перейдём к следующему этапу.

И в этот момент мне впервые пришла мысль, что разговор с машиной – не самая странная часть происходящего.

Процедура длилась почти час. Вопросы. Паузы. Мигающий экран, словно он пытается моргнуть по-человечески, хлопнув ресницами. Я уже начал думать, что Кравцов просто проверяет, когда я взорвусь – сколько ещё выдержу, прежде чем начну орать или плакать.

И тут он выключил программу одним движением – как надоедливый сериал.

– Рамзес, – сказал он тоном торжественного официанта, предлагающего блюдо, которое вы точно не потянете. – Вы справились великолепно. Теперь у меня есть предложение.

Прекрасно. «Предложение» – это слово, которое всегда означает: где-то есть подстава, но пока не видно откуда.

– Мы запускаем экспериментальное лечение, – продолжил он. – С применением технологий корпорации Ивара Макса.

Он улыбался, как продавец электромобиля, пытающийся убедить тебя, что это не просто машина, а смысл жизни.

– Сейчас бесплатно. Потом – миллионы. Но вам повезло. Вы можете стать первым.

Да, конечно. Тоже же мне, нашли лётчика-испытателя. Первые – это всегда хомяки, на которых проверяют, не рванёт ли.

– Что от меня требуется? – спросил я.

– Ваше письменное согласие.

Я сделал паузу. Ровно настолько длинную, чтобы внутри прозвучало: «Задница какая-то, конечно, но выбора нет».

– Ладно, – сказал я. – Где подписать?

Кравцов улыбнулся слишком широко. Так широко, что стало страшно.

Как будто эксперимент начинался прямо сейчас.

Глава 2

Подготовка к «терапии» в стерильном раю Кравцова больше всего напоминала ритуал откармливания перед жертвоприношением. Медсёстры в палате улыбались так усердно, будто им доплачивали за каждый продемонстрированный зуб, а врачи заносили данные в свои планшеты с видом демиургов, которые не просто делают укол, а перекраивают вселенную.

Сначала меня подозрительно вкусно кормили – я даже, грешным делом, подумал, что это последний ужин перед эшафотом. Затем в ход пошёл бодрящий коктейль, от которого я на время перестал чувствовать себя вялым дополнением к дивану.

Но настоящий «праздник» начался позже. С милой улыбкой мне выдали ударную дозу слабительного и в ультимативной форме запретили даже смотреть в сторону еды. А вечером в палату вошла медсестра с клизмой, размер которой внушал почтение: она была массивная, как артиллерийский снаряд.

– У вас такая волосатая задница, – сообщила она с лучезарной добротой, примеряясь к цели, – я еле нашла техническое отверстие.

Я не сдержался и заржал. В ситуации, когда над тобой совершают ритуалы такого масштаба, сарказм – единственный доступный акт гражданского протеста.

Утром, облачённый в пижаму «самого безобидного пациента года», я оказался в кабинете для процедур. Кресло подозрительно напоминало стоматологическое, но наличие официальных ремней для фиксации рук и ног недвусмысленно намекало, что сверлить будут не зубы, а сразу черепную коробку.

Кравцов светился азартом учёного, который наконец-то нашёл кнопку «уничтожить мир» и теперь сгорает от нетерпения её нажать.

– Считайте от десяти до одного, – буднично скомандовал он, делая укол в вену.

На счёте «пять» мой мир схлопнулся, как пустой чемодан.

Пробуждение было резким и скомканным. Кравцов успел сообщить, что мне успешно имплантировали чип корпорации «Меркури» в лимбическую систему – самый эпицентр моей депрессии и долгосрочной памяти. Он сказал, что теперь необходимо подключить чип к сети корпорации Ивара Макса для синхронизации.

Но стоило ему нажать кнопку подключения к серверу, как реальность выдала собственный «синий экран смерти». Моё тело выгнуло дугой в судорогах, глаза закатились, а сквозь плывущий шум я слышал его испуганные вопли о «сбое подключения» и приказы медработникам запихнуть меня в капсулу для гибернации.

Последним моим ощущением стал ледяной холод анабиоза.

Сознание возвращалось мучительно медленно, слоями, словно кто-то поочерёдно снимал с мыслей плотные, липкие плёнки. Сначала пришёл звук – навязчивый, ритмичный стук, вбивающийся прямо в виски.

Тук-тук. Тук-тук.

Колёса.

Я открыл тяжёлые, как свинец, веки. Вместо стерильного сияния клиники – тусклый жёлтый свет и пыльный потолок плацкартного вагона. Я лежал на жёсткой верхней полке, чувствуя под лопатками тонкий матрас и вибрацию старого металла. В носу защекотал забытый букет: запах угольной пыли, чая и дешёвой еды.

Паника накатила, когда я взглянул на свои руки – они были чужими. Слишком худыми, с гладкой кожей, без единого шрама или следа от капельниц.

Шатаясь, я прошёл в конец вагона. В мутном зеркале дребезжащего туалета, пахнущего старой водой, на меня смотрел бледный пацан лет восемнадцати с тревожным взглядом и жидкой щетиной под носом, больше похожей на пятно сажи.

Сознание треснуло.

Внутри столкнулись две жизни: сорокачетырёхлетний опыт, полный боли, и восемнадцатилетняя тревога. Сны не пахнут так реально и не бывают такими последовательными. Я понял, что помню всё – каждую ошибку будущих десятилетий, каждый кризис и каждый взлёт.

Поезд плавно отъезжал от Новосибирска – города, откуда в «прошлой» жизни я бежал от следствия, едва не став подозреваемым по делу о наркоторговле, когда ОМОН задержал моих недалёких приятелей, решивших поиграть в наркобаронов.

Спустя двое суток мучительных раздумий и попыток осознать происходящее я прибыл в Москву. В кармане лежали смешные двести долларов, а в голове – память человека, который знает слишком много для юноши и для этого временного отрезка.

На перроне меня встретил Андрей – двоюродный брат, подполковник МВД. В прошлый раз было так же. Я за глаза называл его оловянным солдатиком. Он всегда держал осанку так, будто проглотил лом, и контролировал всё в радиусе километра.

Брат улыбнулся, но его взгляд задержался на мне слишком долго. Он явно не понимал, почему восемнадцатилетний парень смотрит на него так, будто уже успел устать от жизни.