Рамиль Латыпов – Скачок в пульсар (страница 1)
Скачок в пульсар
Рамиль Латыпов
© Рамиль Латыпов, 2025
ISBN 978-5-0068-8574-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Последний заказ
Последний лучик питерского солнца, бледный и жидкий, как чай из остывшего термоса, пробивался сквозь высокое, в паутине трещин, окно. Он освещал танцующую в воздухе пыль, превращая её в рассеянное золото, и ложился на мои пальцы, обмотанные тонкой замшей, с которых я только что стряхнула последние крошки двухсотлетней окалины. Передо мной на верстаке, под лупой на гибкой стойке, лежал его величество – аппарат Морзе образца 1912 года. Не музейный экспонат за стеклом, а боевой ветеран, прошедший, судя по вмятинам на медном корпусе, и войну, и революцию, и блокаду. Теперь ему предстояло занять почётное место в кабинете какого-нибудь олигарха, любящего щегольнуть «лофтом с историей».
Я откинулась на спинку табурета, сняла лупу и потянулась, заслышав хруст в шее. Пыль осела на кожу тонкой, удивительно шелковистой пеленой – фирменный аромат нашего НИИ «Прогресс». Он пах историей, распадающейся на молекулы: старым деревом, машинным маслом, бумагой, химикалиями для консервации и подвальной сыростью, которую не могли победить даже батареи, бушевавшие здесь с октября по май.
– Лик, ты ещё здесь?
В дверь мастерской просунулась голова Семёна, нашего физика-экспериментатора. За его спиной длинный коридор тонул в сумерках, свет давали лишь редкие аварийные лампы.
– Заканчиваю, – ответила я, снимая перчатки. – Клавиатуру почистила, контакты восстановила. Завтра можно отдавать заказчику.
– Молодец, – Семён вошёл, держа в руках кружку с паром. От неё пахло не кофе, а чем-то травяным и горьковатым. – Я на вахте до девяти. Тихушничаю со своей установкой. Если что – я в 312-й.
Он подмигнул. Его «установка» была легендой института. Официально – исследование квантовой запутанности частиц на макроуровне. Неофициально – хобби сумасшедшего гения, на которое закрывали глаза, пока он параллельно писал для «Роскосмоса». Говорили, он там что-то вроде телепорта конструирует. Мы все посмеивались. В НИИ, где половина приборов помнила Хрущёва, верить в телепорт было так же наивно, как ждать ремонта в женской уборной на третьем этаже.
– Удачи, – искренне пожелала я. – Только не взорви ничего. А то мой Морзе только что задышал, обидно будет, если его волной сдует.
Семён засмеялся, махнул рукой и растворился в коридоре. Его шаги затихли. Тишина обрушилась на меня густая, почти осязаемая. Такую тишину можно найти только в старых, полузаброшенных зданиях после окончания рабочего дня. Она не была пустой – она была наполнена скрипами, шорохами, шепотом стен.
Я обвела взглядом мастерскую: верстаки, заставленные инструментами, стеллажи с банками и коробками, скелет старого телевизора «Рекорд» в углу. Мой мир. Уютный, понятный, предсказуемый. В двадцать четыре года я, Анжелика Соколова, но для всех просто Лика, знала о нём всё. Знала, как оживить замолчавший голос из прошлого, заставить стрелку прибора качнуться, а позолоту – засиять. Но что я знала о будущем? О чём-то за пределами этих стен, окрашенных в цвет больничной капусты?
Моя жизнь была аккуратной реставрацией. Не только приборов. Себя самой. Расписание, работа, книги, редкие походы в кино с подругами, которые постепенно обзаводились семьями и исчезали. Чай в термосе, бутерброды с сыром, одинокие прогулки по осеннему Петербургу, когда дождь стирал границы между эпохами. Иногда, вот как сейчас, в этой торжественной вечерней тишине, меня накрывало чувство, что я не живу, а аккуратно консервирую свою собственную жизнь. Без риска. Без сбоев. Без непредвиденных «скачков напряжения».
Я вздохнула, встала и начала убирать инструменты. Кисточки – в стакан, скальпели и пинцеты – в футляр, кислоты – под замок. Под верстаком заметила свою любимую кисть-флейц из беличьего волоса. Подняла её, собираясь протереть, и вдруг вспомнила – оставила на рабочем столе в лаборатории Семёна банку со специальным составом для очистки позолоты. Без неё завтрашняя финишная полировка не получится. Чёрт.
Посмотреть на часы – без двадцати семь. Семён, наверное, уже ушёл на свой «вахтёнок» в другую часть здания. Лаборатория 312 была рядом, в соседнем крыле. Решение созрело быстро: сходить сейчас, забрать, и завтра не придётся мчаться с утра.
Я накинула своё поношенное пальто-косуху, бросила в карман фонарик-брелок (свет в коридорах могли отключить) и вышла.
Коридор поглотил меня. Длинный, тёмный, бесконечный. Мои шаги отдавались гулким эхом, будто за мной шёл кто-то невидимый. Я включила фонарик. Луч выхватывал из мрака таблички на дверях: «Архив. Сектор 7-Г», «Лаборатория акустики», «Склад списанного оборудования». Воздух был холоднее, чем в мастерской, и пах пылью и статикой.
Дверь в 312-ю лабораторию была, как всегда, неприлично новой на фоне остальных – Семён сам ставил, с уплотнителем и электронным замком. Но сегодня она приоткрылась под моей рукой. Видимо, торопился.
– Семён? – тихо позвала я, заглядывая внутрь.
Ответа не было. В лаборатории царил полумрак, освещённый лишь мерцающими стойками серверного оборудования и голубоватым светом нескольких мониторов. Воздух был другим – не пыльно-историческим, а стерильным, с лёгким запахом озона и горячего пластика. И гудел. Низким, едва уловимым, но ощутимым всем телом гулом, будто где-то глубоко внизу работал мощный трансформатор.
Я знала, куда идти. Мой состав стоял на столе у окна. Прошла между столами, заваленными платами, проводами, осциллографами. Взгляд скользнул по главному «алтарю» Семёна – установке в центре комнаты. Обычно она была накрыта брезентом. Сегодня брезент сняли.
Она не была похожа на телепорт из фильмов. Никакой кабинки или платформы. Это были две массивные, в человеческий рост, рамы из полированного металла, похожие на дверные проёмы без дверей. Они стояли параллельно друг другу на расстоянии трёх метров. От них тянулись жгуты толстенных кабелей к ряду пультов и блоков с мигающими диодами. Внутри каждой рамы мерцала, переливаясь, какая-то плёнка энергии – не твёрдая, но и не прозрачная. Как масляное пятно на воде, но объёмное. Оно искрило по краям мелкими, беззвучными разрядами.
Это было одновременно и нелепо, и величественно. И очень, очень не по-нашему, не по-прогрессовски. Казалось, этот кусок будущего провалился сквозь время и пространство и теперь стыдливо прятался в старых стенах.
Я замерла на секунду, заворожённая. Гул стал нарастать, переходя в тонкий, высокий писк. Мигание диодов участилось, приобрело какой-то тревожный, красный оттенок. Воздух начал вибрировать. Волоски на моих руках встали дыбом.
И тут я увидела на полу, прямо между рамами, свой состав для чистки позолоты. Маленькая стеклянная баночка с жёлтой этикеткой. Наверное, упала со стола, когда Семён снимал брезент. Идиотка! Нужно было уходить, но мысль о том, что завтра без него не обойдусь, пересилила первобытный страх.
Я шагнула вперёд, нагнулась, протянула руку.
В этот момент сзади раздался оглушительный треск, и весь свет в лаборатории, кроме аварийного красного над дверью, погас. Серверы взвыли. А между рамами плёнка энергии взорвалась ослепительным, молочно-белым сиянием. Оно не било в глаза, оно заполнило собой всё. Весь мир. Звук – гул, писк, треск – схлопнулся в абсолютную, давящую тишину.
Я почувствовала не падение, а… растягивание. Как будто меня превратили в бесконечно длинную нить, и каждый атом моего тела рвался в разные стороны. Не больно. Странно. Ужасно. Я не видела, не слышала, не чувствовала своего тела. Только это чудовищное, всепоглощающее расширение. В голове пронеслись обрывки мыслей, не мыслей даже, а образов: лицо мамы, узор на обоях в детской, лучик солнца на верстаке, тёплый брелок фонарика в кармане…
Потом – резкий, болезненный толчок. Сжатие. Будто ту самую нить с силой дёрнули назад.
Я упала. Жёстко. Не на паркет лаборатории, а на что-то шершавое, холодное и мокрое. Воздух ударил в лицо – не стерильно-озоновый, а тяжёлый, густой, наполненный тысячей чужих запахов: гарь, металл, испарения, неизвестная химия, чья-то еда, гниющая органика. И шум. О боже, какой ШУМ! Это был не гул трансформатора, а оглушительная симфония мегаполиса, обрушившаяся на меня единым, рвущим барабанные перепонки, валом: гудение миллионов моторов, сирены, рёв мощных вентиляторов, бит какой-то техно-музыки из невидимых источников, гул голосов, скрежет, стук.
Я лежала, не в силах пошевелиться, впиваясь пальцами в шершавую поверхность. По щеке что-то текло. Дождь? Нет, жидкость была маслянистой, с резким запахом. Я открыла глаза.
Надо мной было небо. Но не питерское, низкое, свинцовое. Оно было чёрным, бездонным, как космос. И по нему ползли, сталкивались, мерцали гигантские голографические рекламные баннеры. Японец в строгом костюме пил что-то синее. Слово «OMNITEK» пульсировало кроваво-красными иероглифами. Девушка с кибернетическими глазами соблазнительно улыбалась, рекламируя имплант. Свет от этих проекций лился на город лавиной – ядовито-розовый, кислотно-зелёный, неоново-синий. Он выхватывал из тьмы стены зданий, уходящие ввысь так высоко, что их верхушки терялись в смоге и световом загрязнении. Эти стены были не из кирпича или бетона, а из какого-то композитного материала, стальных ферм и светящихся труб.