Ральф Эмерсон – Нравственная философия (страница 2)
Но самым радикальным, самым зажигательным текстом стало эссе «Доверие к себе» (Self-Reliance, 1841, вошло в Первый сборник эссе). Это гимн индивидуализму, доведенный до религиозного экстаза. Общество – «заговорщик» против самостоятельности каждого своего члена. «Против вас – весь мир. Вы должны быть неправы для всего мира, как весь мир – неправ для вас». Его знаменитые афоризмы – вызов на каждом шагу: «Глупость последовательности – суеверие маленьких умов»; «Быть великим – значит быть непонятым». Это не апология эгоизма в обычном смысле. Для Эмерсона истинное «я» – это частица божественного Over-Soul. Поэтому «доверять себе» – значит доверять Богу внутри себя. Это призыв к моральному героизму, к верности внутреннему голосу (интуиции) вопреки всем внешним давлениям – общественному мнению, традиции, даже собственной прошлой логике. Это философия духовного анархизма, оправдывающая гения, пророка и любого, кто осмеливается думать самостоятельно.
Термин self-reliance можно передать как «само-стояние» – так лучше всего можно подчеркнуть диалектику локального и универсального, умение жить собственным умом, но при этом очищать ум от эгоизма, делать прозрачным сам взгляд ума. Русский читатель сразу вспомнит Пушкина:
И пушкинский перевод из Саути:
«Наука первая» – то есть фундаментальная, главнейшая. «Чтить самого себя» – не в смысле самолюбования, а как акт глубокого уважения, благоговения перед святыней собственной внутренней судьбы и совести. Пушкинский герой говорит об этом как об откровении, дарованном «часами неизъяснимых наслаждений», уединением с «божествами домашними» – то есть с тем, что Эмерсон назвал бы «гением домашнего очага», внутренним божеством. Эта параллель не случайна. Она указывает на то, что почва для восприятия Эмерсона в России была подготовлена задолго до его официального открытия. Что такое «доверие к себе» (self-reliance) как не практическое применение той самой «науки – чтить самого себя»? И пушкинское «чтить», и эмерсоновское «доверять» сходятся в одной точке: в признании за внутренним миром человека высшего суверенитета и непреложной ценности. Это не эгоизм, а долг – быть верным тому глубочайшему «я», которое является частицей мирового порядка.
Таким образом, знакомясь с Эмерсоном, русский читатель встречается не с чуждой и экзотической доктриной, а с мощным, систематизированным и доведенным до экстаза выражением знакомого чувства. Эмерсон дает этому чувству философский каркас, исторический контекст, заряжает его энергией американского эксперимента. Он превращает лирическое озарение – «чтить самого себя» – в целую программу жизни: интеллектуальную, этическую, гражданскую. Он объясняет, почему это «первая наука» и как ее изучать – через природу, через действие, через неповиновение миру ради повиновения собственной душе. Поэтому «самостояние» – не просто перевод. Это точный термин, улавливающий и пушкинское «чтить» (respect, Саути), и эмерсоновское «доверять», и добавляющий к ним активное, творческое начало: стояние на собственной основе, строительство своего мира из материала своей души. Воздух этого самостояния – разреженный, чистый и требующий мужества – и есть та атмосфера, в которой дышит мысль Эмерсона. Вдыхая его, мы не просто изучаем историю заокеанской мысли – мы прикасаемся к универсальному и вечному опыту пробуждения личности, который в разное время и на разном языке переживали и Саути, и Пушкин, и сам пророк из Конкорда.
Часть 4. Испытание жизнью. Трагедия и углубление мысли
Эмерсоновский оптимизм был солнечным и, казалось, безоблачным. Но судьба послала ему жестокую проверку. В 1842 году от скарлатины умирает его пятилетний сын Уолдо, свет его жизни. Это опустошает мыслителя до основания. «Этот удар… лишил меня всех сил, – пишет он. – Я не могу писать, не могу читать, не могу думать. Все мои методы кажутся детской забавой». Трансцендентальная уверенность в гармонии и благости мироздания дает глубокую трещину. Из этой бездны рождается новый, более трагичный и мудрый Эмерсон.
Его второй сборник «Опыты» (Essays: Second Series, 1844) носит на себе следы этой боли. В эссе «Опыт» (Experience) он говорит о «завесе иллюзий», которая отделяет нас от реальности, о «скользкости» жизни, где мы никогда не можем до конца схватить истину. Гораздо большую роль теперь играют категории «Компенсации» (Compensation) и «Судьбы» (Fate). «Компенсация» – это нравственный закон равновесия в мире: «За все добро ты платишь злом, а за всякое зло – добром». Ничто не дается даром. «Судьба» – это признание власти обстоятельств, наследственности, характера. «Характер – это судьба в форме человека». Однако даже здесь Эмерсон не сдается. Он ищет диалектику: «Судьба» противостоит «Силе» (Power) – той самой творческой энергии человека. Жизнь – это напряжение между этими двумя полюсами. Его мысль становится глубже, сдержаннее, в ней меньше экстаза и больше стоической резиньяции (принятия обстоятельств).
Это не отказ от принципов, а их зрелость. И эта зрелость проявляется в гражданской позиции. Хотя Эмерсон по натуре был не революционером, а созерцателем, вопрос рабства заставил его действовать. Он видел в рабстве не просто социальное зло, а метафизическое преступление – отрицание божественной природы в другом человеке. В 1844 году он произносит гневную речь против аннексии Техаса как рабовладельческой территории. В 1851 году, после принятия позорного Закона о беглых рабах (требовавшего возвращать сбежавших рабов их хозяевам даже в свободных штатах), его протест становится пламенным. А после казни Джона Брауна в 1859 году за попытку поднять восстание рабов, Эмерсон называет его «новым святым», чья смерть «одухотворит виселицу, как некогда крест». Действие стало для него продолжением морального императива. Как написал Т.-С. Элиот уже в ХХ веке:
(Продленная тень человека – история, говорил Эмерсон).
Часть 5. Всемирные волны
Волны от эмерсоновского камня, брошенного в спокойные воды американского самосознания, расходились далеко и надолго, достигая неожиданных берегов. Его ближайший ученик, Генри Дэвид Торо, взял доктрину «доверия к себе» и довел ее до логического жизненного эксперимента. Его двухлетнее уединение на берегу Уолденского пруда (Walden Pond) (1845–1847) было практическим исследованием эмерсоновской идеи о самодостаточности и познании природы. Его эссе «Гражданское неповиновение» (1849), вдохновленное эмерсоновским призывом слушаться высшего закона, стало краеугольным камнем теории ненасильственного сопротивления, повлияв на Льва Толстого, Махатму Ганди и Мартина Лютера Кинга. Великий поэт Уолт Уитмен признавался, что, прочитав Эмерсона, ощутил «благодарный электрический толчок». Его «Листья травы» (1855) – это поэтическая реализация эмерсоновской программы «американского поэта», воспевающего и божественность каждой травинки, и святость тела, и демократическую множественность. Эмерсон, прочитав первый тираж, написал Уитмену восторженное письмо, признав в нем того самого пророка, которого ждал. Самое удивительное пересечение – с Фридрихом Ницше. Немецкий философ, вероятно, читал Эмерсона в оригинале и находил в нем родственный дух. Эмерсоновский призыв «не подчиняться никакому закону, кроме того, который исходит из твоей собственной природы», его презрение к стадной морали, его идея гения, творящего собственные ценности, – все это мощно резонирует с ницшеанским «сверхчеловеком» и «переоценкой всех ценностей». Разница в тональности: у Эмерсона этот порыв еще облачен в одежды платонизма и христианской риторики, у Ницше – сброшен до атеистического, дионисийского основания.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.