Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 99)

— Пожертвовать? — переспросил я. — Ты с такой легкостью об этом говоришь.

— И тем не менее: все, кто нас покинет, должны мыслиться как расходный материал. Мы обязаны неукоснительно руководствоваться новыми директивами.

Все это звучало нереально, как антифонное пение.

— Но почему? — не понял я. — Почему в моем районе требуется изменить директивы, причем аккурат сейчас, когда так остро необходимы проверенные методы?

Почему-то мне не удалось вложить в эти слова должную настойчивость; что-то такое в Райнхарте не давало мне покоя — и имело ко мне самое непосредственное отношение.

— Все элементарно, брат, — пустился в объяснения Хэмбро. — Мы заключаем временные союзы с другими политическими организациями, и при этом интересы одной группы братьев неизбежно приносятся в жертву интересам всего Братства.

— Почему же меня об этом не предупредили? — спросил я.

— Рано или поздно комитет поставит тебя в известность. Но сейчас жертвы просто неизбежны…

— Но разве жертвы не должны приноситься добровольно? Мои люди не понимают, почему ими жертвуют. Они даже не знают, что ими жертвуют — тем более свои… — А вдруг, продолжал мой рассудок, они даже стремятся быть одураченными — хоть Братством, хоть Райнхартом?

От этой мысли я даже выпрямился и, должно быть, скривился, потому что Хэмбро, поставив локти на подлокотники кресла и сложив домиком пальцы, вздернул брови, словно ожидая продолжения. А через некоторое время сказал:

— Дисциплинированные члены поймут.

Я вытащил из кармана звено из цепи Тарпа и надел его на костяшки пальцев. Хэмбро не заметил.

— Разве ты не понимаешь, что дисциплинированных членов почти не осталось? Сегодня на похороны пришли сотни людей, но они отколются, когда увидят, что мы не доводим дело до конца. Теперь на нас уже нападают на улицах. Неужели ты не понимаешь? Другие группы распространяют петиции, Рас призывает к насилию. Комитет ошибается, если думает, что шумиха утихнет.

Он пожал плечами.

— Мы должны рискнуть. Все мы должны жертвовать собой ради общего блага. Без жертв не бывает перемен. Мы следуем законам реального мира, поэтому и приносим жертвы.

— Но общество требует равенства в этом вопросе, — сказал я. — Особого отношения мы никогда не просили.

— Все не так просто, брат, — продолжал он. — Мы должны защищать наши достижения. От некоторых неизбежно потребуется больше жертв, чем от других.

— Под «некоторыми» ты имеешь в виду моих людей?

— В данном случае — именно так.

— То есть слабые должны приноситься в жертву сильным? Так, брат?

— Нет, в жертву приносится часть целого, и так будет продолжаться вплоть до формирования нового общества.

— Не понимаю, — сказал я. — Ничего не понимаю. Мы прилагаем все силы к тому, чтобы увлечь людей своими идеями, а когда они выбирают нас, когда осознают свою причастность к происходящему, мы их бросаем. Это выше моего понимания.

Хэмбро сдержанно улыбнулся.

— Не нужно переживать об агрессивном поведении негров. Ни в ходе нового периода, ни в ходе какого-либо другого. Проще говоря, сейчас мы должны охладить их пыл для их же блага. Это научно обусловленная необходимость.

Я вглядывался в его длинное, скуластое лицо, почти как у Линкольна. Хэмбро мог бы вызывать у меня теплые чувства, думал я, он выглядит по-настоящему добрым и искренним человеком — и в то же время бросается такими словами…

— Значит, ты действительно в это веришь, — тихо произнес я.

— Со всей искренностью, — подтвердил он.

На миг я испугался, что вот-вот расхохочусь. Или пущу в дело звено Тарпа. Искренность! Это он талдычит мне об искренности! Я описал в воздухе круг. Свою искренность я взращивал работой в Братстве, а теперь все обернулось то ли водой, то ли воздухом. Что есть искренность? Какое отношение она имеет к миру, в котором существует и процветает Райнхарт?

— Но что изменилось? — спросил я. — Разве меня привлекли не для того, чтобы пробудить в наших людях агрессию?

Мой голос затуманился печалью и сник.

— На определенный период, — сказал Хэмбро, слегка наклонившись вперед. — Лишь на определенный период.

— И что дальше? — спросил я.

Он выпустил кольцо дыма: сине-серый обод поднялся вверх, закрутился в своей собственной струящейся форме, ненадолго завис, а потом распался на тонкие нити.

— Не падай духом! — воскликнул Хэмбро. — Мы будем развиваться. Только теперь нужно вести за собой людей без спешки.

«Как бы он выглядел через зеленые линзы?» — подумал я и выдал:

— Ты уверен, что не имел в виду необходимость их сдерживать?

Он усмехнулся.

— Послушай, — сказал он, — не трудись распинать меня на дыбе диалектики. Я — брат.

— То есть, по-твоему, на старое колесо истории нужно приладить новые тормоза? — уточнил я. — Или вся загвоздка — в маленьких колесиках внутри большого колеса?

Хэмбро посерьезнел.

— Я лишь хочу сказать, что нужно притормозить. Нельзя допустить разрушения генерального плана. Правильно рассчитать время — вот что важно. Кроме того, при тебе остается твоя работа, только теперь она станет более просветительской.

— А что насчет убийства Клифтона?

— Недовольные уйдут, а ты будешь учить тех, кто останется…

— Вряд ли у меня получится, — сказал я.

— Почему? Это столь же важно.

— До потому, что они против нас; кроме того, я буду чувствовать себя этаким Райнхартом, — как-то само вырвалось у меня, и Хэмбро прищурился.

— То есть?

— Шарлатаном, — пояснил я.

Хэмбро рассмеялся.

— Мне казалось, ты, брат, уже в курсе.

Я стрельнул в его сторону быстрым взглядом.

— В курсе чего?

— В курсе того, что людей невозможно не использовать в своих интересах.

— Это райнхартизм… цинизм…

— Что-что?

— Цинизм, — повторил я.

— Не цинизм, а реализм. Вся штука в том, чтобы использовать других в их же интересах.

Я подался вперед в своем кресле, внезапно осознав, что мы переливаем из пустого в порожнее.

— А кто будет судить? Джек? Комитет?

— Судить будем все вместе, сообразуясь с научной объективностью. — В его голосе зазвучала усмешка, и я вдруг опять почувствовал себя запертым в больничной палате.

— Не обманывай себя, — сказал я. — Единственная научная объективность — это государственная машина.

— Не машина, а дисциплина, — поправил он. — Мы же ученые. Мы должны уметь рисковать в рамках своей науки и своей воли ради достижения поставленной цели. Хотел бы ты воскресить Бога, чтобы он взял на себя всю ответственность? — Он покачал головой. — Нет, брат, мы должны сами принимать решения. Даже если порой нам приходится выглядеть шарлатанами.

— Тебя ждут сюрпризы, — сказал я.

— Может быть, а может быть, и нет, — ответил он. — В любом случае, пользуясь своим положением в обществе, мы должны делать и говорить то, что необходимо, чтобы привлечь наибольшее количество людей к делу, которое пойдет им же на благо.

И тут я не выдержал.