Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 76)

— А в чем, собственно, проблема?

Я вгляделся в текстовку: «После окончания борьбы: радуга будущего Америки».

— Ну, когда ты эту идею выдвинул, некоторые против тебя ополчились.

— Да уж, это точно.

— Вот и я говорю, целое дело раздули: ребята из молодежной ячейки приходят, дескать, на станции метро и расклеивают эту продукцию поверх рекламы средства от запора и так далее, а нынче знаешь что еще удумали?

— Наверно, поносят меня за то, что нескольких человек арестовали, — предположил я.

— Тебя-то поносят? Черта с два: они похваляются на всех углах своим геройством. Нет, я другое хочу сказать: эти картинки с радугой нынче растаскивают по домам и прикнопливают рядом с «Отче наш» и «Храни Господь сей дом». Как с ума посходили. С отрядами быстрого оповещения — та же история. Так что не бери в голову, сынок. Бывает, что на первых порах братья в штыки встречают твои задумки, но как шумиха уляжется, все на твоей стороне будут, не сомневайся. Если и есть у тебя враги, то сторонние: завидно им, что ты появился откуда ни возьмись и взял быка за рога — стал делать то, чем они сами должны были озаботиться давным-давно. А коли прохаживаются на твой счет какие-нибудь злопыхатели, то о чем это говорит? О том, что ты в гору идешь.

— Надеюсь, брат Тарп, — вздохнул я. — Пока люди на моей стороне, я верю в успех своих начинаний.

— Вот именно, — сказал он. — В непростое время поддержка очень даже важна. — Голос его дрогнул, и у меня почему-то возникло ощущение, что он смотрит на меня сверху вниз, хотя мы сидели на одном уровне — через стол, напротив друг друга.

— Что такое, брат Тарп?

— Сынок, ты ведь южанин, верно?

— Ну да, — ответил я.

Он повернулся на стуле, подпер одной рукой подбородок, а другую опустил в карман.

— Не знаю, как словами выразить то, что сейчас мне в голову пришло, сынок. Видишь ли, я и сам долгое время жил на Юге, а перед тем, как сюда перебрался, на меня настоящую охоту устроили. То бишь пришлось мне пуститься в бега, чтобы свою шкуру спасти.

— Со мной произошло нечто похожее, — кивнул я.

— Хочешь сказать, на тебя тоже охота была?

— Не в буквальном смысле, брат Тарп, но по ощущениям — именно так.

— Ну, это разные вещи. — сказал он. — Ты, небось, заметил, что я хромаю?

— Заметил.

— А я ведь не от рождения хромой, да и сейчас тоже бабка надвое сказала: врачи ничего худого у меня не находят. Говорят: нога у тебя крепкая, прям стальная. Но я-то знаю: хромота у меня от того, что я на ноге кандалы таскал.

Этого я не видел в его лице и не слышал в его речи, но знал, что он не лжет и не пытается меня поразить. Я только покачал головой.

— Стоит ли говорить, — продолжил Тарп, — что ни одна живая душа здесь не знает… все думают, у меня ревматизм. Но виной всему кандалы: я девятнадцать лет таскал за собой цепь и по сию пору помимо своей воли приволакиваю ногу.

— Девятнадцать лет?!

— Девятнадцать лет, шесть месяцев и два дня. А главное дело: большого греха за мной не было, точнее, был грешок, да пустяковый, — по крайней мере, так мне в ту пору виделось. Однако же за все те годы грешок мой себя перерос и вроде как утяжелился аккурат до той степени, какую мне вменили. Время против меня работало. Я за все поплатился сполна, разве что не собственной шкурой: сыновей потерял, жену схоронил, земельного надела лишился. Казалось бы, повздорили двое перцев, ан нет: ссора переросла в преступление ценою в девятнадцать лет моей жизни.

— Даже не могу представить, что ты натворил, брат Тарп.

— Я сказал «нет» человеку, который хотел у меня кое-что отнять; стало быть, в такую цену встало мне слово «нет», я до сих пор плачу по счетам и, верно уж, никогда, по нынешним понятиям, не рассчитаюсь.

В горле забилась боль; меня охватило какое-то глухое отчаяние. Девятнадцать лет! А он так спокойно об этом говорит, причем явно впервые в жизни пытается излить душу. Но почему именно мне, думал я, почему выбор пал на меня?

— Я сказал «нет», — повторил он. — Сказал: «Нет, черт возьми!» И повторял это, пока не подпилил цепь, чтобы совершить побег.

— Как тебе удалось бежать?

— Время от времени ухитрялся прикармливать караульных псов. А сдружившись с ними, стал выжидать. Да, сынок, в таких местах учишься терпению. Ждал я девятнадцать лет и однажды утром ушел по высокой воде. Когда прорвало плотину, все решили, что меня вместе с другими унесло течением, но я разбил цепь и был таков. Помню, стою в жидкой грязи, с заступом в руке, и спрашиваю себя: ну что, Тарп, сдюжишь? И про себя отвечаю «да», и вся речная вода с илом, и ливень это подтвердили — вот тогда-то я и побежал.

Он вдруг так весело рассмеялся, что я даже заподозрил неладное.

— Кто б мог подумать, что у меня такой складный рассказ получится? — проговорил он, достал из кармана брюк нечто похожее на клеенчатый кисет и вынул оттуда небольшой сверток в носовом платке.

— С тех пор ищу свободу, сынок. Иногда получается. Сейчас, конечно, нелегкие времена, в особенности для человека увечного. Но даже в самые лучшие времена мои воспоминания меня не покидали. Потому-то и храню я вот эту штуковину — и чтоб помнить, и чтоб не зарываться.

Я следил, как его старческие руки разворачивают носовой платок.

— Вот, хочу вручить это тебе. Возьми, сынок, — сказал он, протягивая мне содержимое свертка. — Нелепый, конечно, дар, но в нем много чего значительного соединилось; может статься, он и тебе будет напоминать, против чего мы в конечном счете боремся. Для меня он означает только два слова — «да» и «нет», но, по сути, в нем заключено куда больше…

Я видел, как он опустил руку на стол.

— Брат. — Тарп впервые назвал меня «братом». — Прими эту вещь. Можно сказать, это оберег. Его я и перепилил, чтобы бежать.

Я взял в руки перепиленное стальное кольцо: темное, толстое, обильно смазанное звено из профилированной стали, которое перепилили, разогнули, а потом согнули обратно, и обратил внимание на характерные отметины — вероятно, от лезвия топора. На рабочем столе Бледсоу я видел подобный овал, правда, поверхность его была гладкой, а тут виднелись отметины, нанесенные с большой силой и в невероятной спешке, как будто упрямый материал поддался только после атаки и поражения, причем нехотя.

Тарп наблюдал за мной с непроницаемым видом, а я только смотрел на него и качал головой. Потеряв дар речи, я даже не сумел ни о чем расспросить, надел это звено поверх костяшек пальцев и резко ударил им по столу.

Брат Тарп хохотнул.

— Мне и в голову не приходило им воспользоваться, — признался он. — А что, неплохо. Очень даже неплохо.

— Почему ты отдаешь его именно мне, брат Тарп?

— Что-то заставило. Только не рассчитывай вытянуть из меня ничего такого, что мне сказать не под силу. Это ты у нас говорун, а не я, — добавил брат Тарп, встал со стула и похромал к двери. — Эта железяка мне приносила удачу — надеюсь, она и тебе послужит верой и правдой. Носи ее с собой да временами разглядывай. А ежели надоест — вернешь мне, и дело с концом.

— Ну нет, — крикнул я ему вдогонку, — мне как раз такое требуется; я вроде бы кое-что понял. Спасибо за такой подарок.

Я рассмотрел темное металлическое кольцо, опоясавшее мой кулак, а потом уронил его на анонимное письмо. Предмет этот мне не требовался, и что с ним делать, я не понимал, однако решил оставить его себе хотя бы для того, чтобы уважить брата Тарпа, которым определенно двигали какие-то глубоко прочувствованные мотивы. Это было сродни тому случаю, когда человек снимает с руки отцовские часы и вручает своему сыну: парнишке этот допотопный хронометр даром не нужен, однако тот его принимает, памятуя о невысказанной серьезности и торжественности родительского жеста, который в одночасье соединил его с предками, ознаменовал важность настоящего момента и пообещал упорядочить туманное, хаотичное будущее. И мне подумалось, что я сам, вернувшись домой вместо того, чтобы уезжать на Север Америки, тоже получил бы от отца старомодный дедовский «Хэмилтон» с длинной и крупной заводной головкой. Теперь часы достанутся моему брату — что ж, пускай, все равно я никогда на них не заглядывался. Что, интересно, поделывают сейчас мои родные, задумался я и внезапно затосковал по дому.

Я чувствовал, как из распахнутого окна мне обдувает шею горячим ветром; по воздуху плыл аромат утреннего кофе, и я слышал чей-то хриплый голос, который выводил, немного насмешливо и вместе с тем торжественно:

Не приходи рано поутру, Не приходи в дневную жару, А приходи, когда ночь тиха, Чтоб смыть налет моего греха…

В голове начала всплывать цепочка воспоминаний, но я их отбросил. Времени на воспоминания не было: все их образы относились к прошлому.

Считаные минуты прошли с того момента, когда я прочел анонимное письмо, позвонил брату Тарпу и успел с ним распрощаться, а казалось, будто я провалился в колодец лет. Теперь я без содрогания разглядывал этот почерк, на миг пошатнувший всю конструкцию моего самомнения, и только радовался, что рядом оказался именно брат Тарп, а не Клифтон или кто-нибудь еще, перед кем я устыдился бы своей паники. А Тарп — то ли оттого, что смотрел на меня, условно говоря, глазами деда, то ли за счет собственного спокойствия, то ли посредством своего рассказа и этого звена кандалов восстановил мою веру в будущее.