Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 49)
Или вот вы, медсестра, разве могли вообразить, когда прогуливались в соломенной шляпке и платье из розовой органзы между рядами жасмина и томно ворковали со своим кавалером, а речь ваша текла густым сорговым сиропом, что мы, черные мальчишки, рядком затаившись в кустах, орали во всю глотку такое, что вы не смели даже слышать:
Но вот музыка превратилась в женский жалобный вой. Я открыл глаза. Надо мной парили металл и стекло.
— Как себя чувствуешь, парень? — спросил голос.
Сквозь толстые, как донышко бутылки кока-колы, линзы очков на меня глядели выпученные, светящиеся, испещренные прожилками глаза, наподобие тех, что заспиртованы в старых лабораторных склянках.
— Здесь слишком тесно, — заворчал я.
— О, это важная часть лечения.
— Но мне нужно больше места — я буквально зажат.
— Не волнуйся, парень. Привыкнешь со временем. Как голова и живот?
— Живот?
— Да, и голова?
— Даже не знаю.
Я ощущал только давление на голову и мягкое место. Но все реакции вроде бы восстановились полностью.
— Живота вообще не чувствую, — крикнул я с волнением.
— Ага, видишь! Мой приборчик творит чудеса, — горячо произнес он.
— Не уверен, — встрял другой голос. — Лично я за операцию. Особенно в данном случае, с учетом… эээ… происхождения, легче поверить в эффективность простой молитвы.
— Чушь, с этой минуты обратите ваши молитвы на мой приборчик. А я обеспечу лечение.
— Не знаю наверняка, но считаю ошибкой, что решения… то есть методы лечения, применяемые к… э-э-э… организмам на более высокой ступени развития, столь же действенны для… эээ… примитивной ступени. Допустим, перед нами был бы выходец из Новой Англии с дипломом Гарварда.
— Перенесем обсуждение в область политики? — добродушно заметил первый голос.
— Да нет, но… проблема
С нарастающим беспокойством я прислушивался к разговору, перетекающему в шепот. Самые простые слова, казалось, относились к чему-то еще, как и мысли, крутившиеся в моей голове. Непонятно, говорят ли они обо мне или о ком другом. Иногда они даже углублялись в обсуждение истории…
— Использование устройства приводит к тем же результатам, что и префронтальная лоботомия, только без скальпеля и негативных последствий, — сказал первый. — Видите, мы не иссекаем префронтальную область коры головного мозга, то есть не отделяем одну из долей, а оказываем необходимое давление на основные центры нервной системы — метод гештальта — и полностью меняем личность, как в известных сказочных историях про преступников, превратившихся после кровавых операций на мозге в добродушных парней. И, кроме того, — тут голос зазвучал триумфально, — пациент и его нейронные связи целы.
— А психика?
— Совершенно неважно! — заверил первый. — Пациент будет жить как ему подобает, не терзаясь сомнениями. О чем еще мечтать? Больше никаких мотивационных конфликтов, и куда лучше — общество может перестать тревожиться на его счет.
Пауза. Ручка царапала бумагу. Затем:
— Доктор, почему не кастрация? — шутливо спросил второй, а меня прошибла болезненная дрожь.
— Ну, опять вам крови подавай, — фыркнул первый. — Знаете определение хирурга: «мясник с нечистой совестью»?
Оба хохотнули.
— Не вижу ничего смешного. С научной точки зрения было бы верным сначала поставить диагноз. Вот уже триста лет диагностика…
— Диагноз? Какого дьявола, нам все это давным-давно известно.
— Тогда, может, стоит попробовать увеличить напряжение?
— Думаете?
— Разумеется, почему бы нет?
— А как же опасность?.. — голос становился тише.
Я услышал, как они отошли; скрипнуло кресло. Загудела машина, теперь понятно, что говорили они обо мне; я приготовился к новым разрядам, но все равно был взорван. Пульс стучал быстро и отрывисто и постепенно нарастал, пока я не начал буквально плясать меж двух электродов. У меня клацали челюсти. Я зажмурился и закусил губу, чтобы не заорать во все горло. Рот наполнился теплой кровью. Сквозь веки я видел сияющий круг из чьих-то рук и физиономий. Кто-то делает пометки на ленте самописца.
— Поглядите-ка, пляшет! — услышал я.
— Серьезно?
Появилось лоснящееся лицо.
— У них и правда есть ритм, так ведь? Жарь, парень, давай! — сказало оно со смехом.
И вот моя оторопь отступила, и я захотел разозлиться, воспылать гневом. Но необъяснимым образом мне мешали импульсные токи, проходящие сквозь тело. Что-то отключилось. Я редко выходил из себя и возмущался, хотя без сомнения был на это способен; и как любой мужик, который непременно, по злобе или нет, ввяжется в драку, если его обозвали сукиным сыном, я стал себя накручивать, но в итоге унесся куда-то далеко. Гнева не было. Лишь оторопь. И те, наверху, видимо, это почувствовали. Новый разряд был неизбежен; подхваченный бурным потоком, я погрузился во тьму.
Когда я вновь всплыл на поверхность, огни еще горели. Лежа под стеклянной плитой, я словно сдулся. Будто все конечности ампутированы. Было очень тепло. Высоко надо мною простирался тусклый белый потолок. Глаза тонули в слезах. Почему — я не знал. Меня это чрезвычайно тревожило. Я хотел постучать по стеклу, чтобы привлечь внимание, но не мог шевельнуться. Малейшее усилие сверх простого желания забирало остатки сил. В теле ощущались смутные процессы. Казалось, я напрочь утратил чувство соразмерности. Где заканчивается мое тело и начинается кристально-белый мир? Мысли ускользали, прятались в необъятной больничной белизне, с которой меня связывала, пожалуй, лишь вся гамма отступающего серого цвета. Ни шороха, только звук кровотока… Глаз не разлепить. Я существовал в другом измерении и в абсолютном одиночестве, пока медсестра не наклонилась ко мне и насильно не влила в приоткрытые губы теплую жидкость. Поперхнувшись, я все же сглотнул, и она медленно сползла в мое бесформенное нутро. Меня точно обтянул огромный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги. Скользившие по мне заботливые руки будили смутные воспоминания. Меня обмывали теплой жидкостью, и я чувствовал, как нежные руки проникают в неопределенные пределы моей плоти. Стерильная и невесомая ткань простыни обволакивала меня целиком. Казалось, я подпрыгнул как мячик, переброшенный в тумане через крышу, исчезнувший из виду, ударился о стену, скрытую за грудой списанной техники, и ускакал обратно. Не знаю, сколько это продолжалось. Но теперь поверх движения рук дружелюбный голос произносил знакомые слова, однако смысл их от меня ускользал. Я напряг слух: последовательность и ритм предложений были мне понятны, как и любое изменение интонации во фразах тех, кто задавал вопросы, и тех, кто на них отвечал. Но значение слов по-прежнему скрывала поглотившая меня, необъятная белизна.
Зазвучали другие голоса. Надо мной, как непостижимые разуму рыбешки, подслеповато глядящие через стеклянные стенки аквариума, зависали лица. Вот они неподвижно застыли, потом от них отделилось две физиономии: сначала уплыли их головы, затем, вяло оттолкнувшись от крышки ящика, — кончики похожих на плавники пальцев. Таинственное во всех отношениях движение, схожее с мягким покачиванием вод во время приливов и отливов. Я смотрел, как те двое в исступлении шевелят губами. Разобрать я ничего не смог. Они опять стали переговариваться, но я так и не уловил о чем. Мне стало не по себе. У меня перед носом появился исписанный листок бумаги. С какой-то абракадаброй. Двое страстно совещались. Неизвестно почему, но я чувствовал, что ответствен за происходящее. Меня накрыло жуткое чувство одиночества; казалось, они разыгрывали диковинную пантомиму. С тревогой наблюдал я за ними с этого ракурса. Их глупый вид мне определенно не нравился. Так быть не должно. В носу одного врача я видел подсохшую слизь, у медсестры свисало два дряблых подбородка. Всплыли другие лица и в беззвучной ярости захлопали ртами. Все мы люди, подумал я и сам не понял, что имел в виду.
Появился одетый в черное мужчина, с длинными волосами, напряженным, но дружелюбным лицом и пронзительным взглядом. Пока он внимательно изучал меня и мою историю болезни, все остальные со страхом в глазах топтались рядом. Потом он стал быстро писать на большой картонке и сунул мне под нос:
ВАШЕ ИМЯ?
По телу пробежала дрожь; он словно бы назвал имя, упорядочил царивший у меня в голове хаос, и меня охватил резкий стыд. Я осознал, что не помню собственного имени. Закрыл глаза, печально помотал головой. Первая дружеская попытка наладить общение — а я подкачал. Пробую снова, погружаюсь в черные глубины памяти. Тщетно: там нет ничего, кроме боли. Он опять показал мне ту же картонку, медленно провел пальцем по каждому слову.
ВАШЕ… ИМЯ
Я отчаянно старался, нырял в черноту, пока не обмяк от усталости. Словно мне вскрыли вену и выкачали всю силу; я был способен только беззвучно глазеть в ответ. К досаде моей, он проявил невероятную активность, сделал знак передать ему еще одну картонку и написал:
КТО ВЫ?
Внутри у меня что-то отозвалось вялым возбуждением. От этих слов точно затеплились слабые, тусклые огоньки там, где раньше мельтешили только искры. «Кто я?» — спрашиваю себя. Это как попытка разглядеть одну вполне определенную клетку крови, бегущую по онемевшим жилам. Думаю, я весь — чернота, оторопь и боль, но, скорее, это не самый подходящий ответ, а просто некогда прочитанные слова.