Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 106)
Я бежал сквозь ночь, бежал внутри себя. Просто бежал.
Глава двадцать пятая
Когда я добрался до Морнингсайда, выстрелы стали звучать как празднование Дня независимости где-то в отдалении; я прибавил шагу. На Сент-Николас-авеню все уличное освещение было выведено из строя. Послышался резкий лязг, и я увидел, как ко мне стремительно приближаются четверо мужчин, толкающих перед собой какой-то бряцающий о тротуар предмет. Это был сейф.
— Послушайте, — начал я.
— Прочь с дороги!
Я отскочил в сторону на мостовую, и тут вдруг произошла ослепительная задержка времени, подобная промежутку между последним ударом топора и падением высокого срубленного дерева — за оглушительным звуком последовала оглушительная тишина. Затем я увидел фигуры, скорчившиеся в дверных проемах и вдоль краев тротуара, а потом время взорвалось, и меня отбросило на проезжую часть; в сознании, но не в силах встать, я боролся с мостовой и видел вспышки выстрелов из-за угла; слева четверка мужчин по-прежнему буксировала по улице грохочущий сейф, а позади двое полицейских, почти невидимые в черных рубашках, выставили перед собой сверкающие пистолеты.
У сейфа отскочил один из роликов, а еще дальше, за углом, пуля пробила автомобильную шину, и освобожденный воздух завизжал, как огромный зверь в агонии. Я перекатился, забарахтался, пытался подползти к краю тротуара, но не смог, почувствовал внезапное влажное тепло на лице и увидел, как сейф бешеными рывками несется к перекрестку, а мужчины с топотом бросаются за угол, в темноту, и там исчезают; исчезли, тогда как сейф, стремительно улетев по касательной и выпрыгнув на перекресток, застрял в рельсах и послал вверх завесу искр, которая голубым сном осветила квартал: сквозь этот сон я видел, что копы приняли стойку, как на стрельбище, — нога вперед, свободная рука на поясе — прицельно стреляют на поражение.
— Вызовите скорую! — крикнул один из них, и я увидел, как они повернули за угол и пропали там, где исчезал в темноте тусклый блеск трамвайных рельсов.
Квартал стремительно оживал. Мужчины, которые, казалось, возникали из недр тротуаров, устремлялись к витринам, возбужденно горланя все громче. Вот кровь уже потекла у меня по лицу; я зашевелился, и кто-то из толпы помог мне подняться на колени.
— Что, ранен, чувак?
— Вроде… не знаю. — Я никого не мог разглядеть.
— Черт! У него дыра в башке! — объявил чей-то голос.
Мне посветили фонариком в лицо. Я почувствовал на своем черепе грубую руку и отпрянул.
— Да ладно, это просто царапина, — сказал другой голос. — Сорок пятым слегка зацепило, тебе лучше прилечь!
— Ну да, а этот вот в последний раз прилег, — выкрикнул кто-то с тротуара. — Прикончили парня.
Я вытер лицо, в голове стоял звон. Чего-то не хватало.
— Глянь, приятель, это твой?
Мне протягивали за ручки мой портфель. В порыве внезапной паники я впился в него пальцами, как будто чуть не потерял что-то бесконечно дорогое.
— Спасибо, — сказал я, всматриваясь в их неясные, синеватого оттенка лица.
А затем покосился на мертвеца. Тот лежал навзничь, вокруг суетилась толпа. Я вдруг понял, что на его месте мог оказаться я — и валялся бы там, да к тому же мне показалось, будто я его уже видел, только в ярком полуденном свете, давно…. насколько давно? Даже имя его как будто знал… но мои колени вдруг поплыли вперед. Я сидел, кулак, сжимавший портфель, синел от удара о проезжую часть, голова болталась. Люди обходили меня стороной.
— Слезь с моей ноги, парень, — услышал я. — Кончай толкаться. Тут всем хватит.
Какие-то у меня были дела, но я знал, что забывчивость моя — ненастоящая, все забытое, как увиденное во сне, на самом деле не забыто, а просто ускользнуло. Знал это — и разумом пытался пробиться через серую пелену, которая сейчас как будто зависла позади моих глаз, такая же непроницаемая, как голубая завеса, скрывшая улицу вместе c застрявшим на рельсах сейфом. Головокружение прошло, и я, не расставаясь с портфелем и прижимая к голове носовой платок, встал. Дальше по улице слышался лязг крушения больших полотен стекла, а тротуары сквозь синюю таинственность темноты сверкали, как разбитые вдребезги зеркала. Все знаки дорожного движения были мертвы, все дневные шумы потеряли свой привычный смысл. Где-то сработала охранная сигнализация — бессмысленный пустой звук, за которым последовали радостные возгласы мародеров.
— Давай, — сказал кто-то рядом.
— Пошли, приятель, — позвал помогавший мне мужчина. Худой, с большой переброшенной через плечо матерчатой сумкой, он взял меня под руку.
— Нельзя оставлять тебя одного в таком состоянии, — увещевал он. — Ты будто пьяный.
— Пошли… куда? — переспросил я.
— Куда? Черт меня подери. Куда угодно. Надо двигать отсюда, а там видно будет. Эй, Дюпре! — крикнул он.
— Послушай, ты… черт возьми! Не ори меня по имени, — ответил чей-то голос. — Тут я, здесь, набираю себе рубашек.
— Возьми и на меня пару штук, Дю, — сказал худой.
— Лады, но я тебе не папаша, усек? — пришел ответ.
Я посмотрел на этого худого мужичка в приливе дружелюбия. Меня не знал и помогал бескорыстно…
— Эй, Дю, — крикнул он, — мы будем?
— А то как же, только вот прихвачу эти сорочки.
Толпа сосредоточенно атаковала магазины: люди суетились на входе и выходе, как муравьи вокруг рассыпанного сахара. Время от времени раздавался хруст стекла, выстрелы, сирены пожарных машины с дальних улиц.
— Ты как? — спросил худощавый.
— Перед глазами плывет, — ответил я, — и слабость.
— Дай гляну, не кровит ли башка. Не, нормально все, жить будешь. — Он виделся мне смутно, хотя голос звучал отчетливо.
— Ага, — подтвердил я.
— Повезло тебе, приятель, что дуба не дал. Эти гады стреляют теперь по-настоящему, — сказал он. — Там в Леноксе они целились в воздух. Эх, достать бы винтовку, я б им показал! На, глотни доброго скотча, — предложил он, доставая из заднего кармана двухпинтовую бутылку. — У меня в загашнике целый ящик, прихватил вон из того винного. Там только вдохнешь, и сразу пьяный, блин. Пьяный! Марочный виски высшего качества по канавам течет.
Сделав глоток, я вздрогнул от опускающегося в желудок виски, но был благодарен за полученный от этого шок. Вокруг меня рвались и лопались людские потоки — темные силуэты в голубом сиянии.
— Смотри, все подряд тащат, — сказал он, вглядываясь в темные деяния толпы. — А я что-то утомился. Ты — из тех, кто в Леноксе бы?
— Нет, — ответил я, глядя на медленно ступавшую мимо женщину, которая волокла с дюжину потрошеных кур, нанизанных за шеи на палку новой соломенной метлы.
— На это, черт возьми, стоит глянуть. Все раздербанили. Тетки все дочиста выбрали. Я видел одну старуху — та половину коровьей туши на горбу уносила. Сама скрюченная, кривоногая, а туда же, под себя гребет… А вот и Дюпре, наконец-то, — оборвал он сам себя.
Я увидел, как от толпы отделился невысокий, крепко сбитый мужичок, взваливший на себя несколько коробок. На голову он нахлобучил три шляпы, через плечо перекинул связку подтяжек, а вблизи я рассмотрел у него на ногах пару новехоньких резиновых сапог. Карманы его оттопыривались, за спиной болталась тряпичная котомка.
— Дюпре, чертяка, — сказал мой знакомец, указывая на его голову. — Одну, надеюсь, для меня прихватил? Фирменные?
Дюпре остановился и смерил его взглядом.
— Шляп там до дури, но позарился бы я на что-нибудь, кроме «доббсов»? С головой не дружишь, приятель? Все новехонькие, а расцветки-то какие, самый настоящий «доббс». Давай, шевелись, пока копы не нагрянули. Эй, гляди, как эта громадина полыхает!
Я посмотрел в сторону завесы из голубого пламени, сквозь которую пробирались расплывчатые фигуры. На зов Дюпре откликнулись несколько человек, которые тоже отделились от толпы, чтобы присоединиться к нам на мостовой. Мы двинулись дальше; меня поддерживал новый знакомец (другие называли его Скофилдом). В голове пульсировала боль, кровь не останавливалась.
— Ты, я вижу, тоже время даром не терял — какая-никакая нажива есть. — Он указал на мой портфель.
— Есть чуток, — ответил я, мысленно переспросив: нажива?
И неожиданно припомнил, откуда такая тяжесть: от разбитой копилки Мэри и монет; и вот я открываю портфель и спускаю в него все свои бумаги: удостоверение Братства, анонимное письмо, а кроме того, куклу Клифтона.
— Набей его до отказа, приятель. Не стесняйся. Погоди, мы еще до ломбардов не добрались. У этого Дю целый мешок для хлопка по швам идет. Ему теперь впору самому лавку открывать.
— Ни фига себе, — позавидовал мужик по другую руку от меня. — Я сразу подумал: не для хлопка ли у него мешок? Где только раздобыл такой?
— С собой привез, когда перебрался на Север, — объяснил Скофилд. — Дю клянется, что перед обратной дорогой набьет его бумажками по десять долларов. Черт, после сегодняшнего ему целый склад потребуется. Нагружай портфель, дружище! Чего ворон считаешь?
— Да у меня там уже полно, — ответил я.
И только теперь вспомнил, куда направляюсь, но не знал, как отделаться от этих попутчиков.
— И впрямь, — согласился Скофилд. — Небось, брюликами разжился или еще чем. Жадничать, конечно, не стоит. Хотя пора уже было бы чему-то такому случиться.
Мы брели дальше. Не оторваться ли мне прямо здесь, думал я, пока не слишком удалился от своего района? Где сейчас все, интересно знать: день рождения празднуют?