Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 6)

— Так с маленькими ребенками не говорят. Зачем ты кричишь? Что ли я так не пойму? И бумагу я уберу, я куклам платья кроила.

Напряженный голос девочки поразил Шелепина даже больше, чем ее слова. В нем были недетская горечь и осуждение.

— Ах, на вас кричать не полагается! — с издевкой, будто она разговаривала со взрослым, рассмеялась Ольга. — Дрянь ты упрямая. Всегда на своем настоишь.

Она ушла на кухню. Маришка, убрав нарезанную бумагу, вошла в спальню. Здесь, в углу, в шкафчике, хранились ее игрушки. Ольга терпеть не могла, когда девочка разбрасывала их в столовой.

Шелепин жадно оглядел дочь, словно видел девочку, впервые. Он и в самом деле никогда не смотрел на нее так, думал: малышка, несмышленыш… Круглая головка, толстые светлые косички, ладная фигурка. Ольга следит за внешностью девочки, на Маришке нарядное коротенькое платьице, чулки натянуты туго. Она больше похожа на мать, черты нежные, а глаза его, шелепинские, шоколадные, в густых русых ресницах. Только взгляд другой, пытливый, задумчивый.

Позвал:

— Маришка!..

Девочка сделала несколько шагов к кровати, спросила мягко:

— Тебе подать что-нибудь? Позвать маму?

— Я хочу, чтобы ты посидела со мной.

С тем же выражением кроткой задумчивости на лице девочка взобралась на стул возле кровати, расправила платьице и сложила на коленях ручки. Она разговаривала с отцом, как разговаривают дети с чужими людьми, сдержанно и односложно. Не сделала лишнего жеста, не рассмеялась. Лишь улыбалась его шуткам, и тогда в ее задумчивых, без блеска, глазах зажигались лукавые огоньки. При виде этих огоньков у Шелепина немного отлегло на сердце. Он скоро отпустил девочку. Хотел поцеловать ее в щечку и не посмел. Пожал мягкие теплые ручонки. Девочка степенно слезла со стула, но тут же прибавила шаг и выбежала из спальни. Только тогда Шелепин понял, как нелегко далась ей эта сдержанность.

Вошла Ольга, привести его в порядок и накормить. В таких случаях она обычно старалась не смотреть ему в лицо. Он тоже делал вид, что занят своими мыслями. Так повелось с тех пор, как он заболел. И он не знал, чем это объяснить. На этот раз от его обострившегося внимания не ускользнул ни один жест жены, хотя он тоже старался не смотреть на нее. Он понял вдруг, что владело мыслями жены в эту минуту и все дни его болезни. Ольга знала его, Шелепина, сильным, уверенным в себе, и теперь его беспомощность ужасала ее. Молодая и здоровая, она увидела в его болезни то, что, не дай бог, может приключиться и с ней. И каждый раз, когда она приближалась к его постели, ее охватывали страх и растерянность.

Неожиданно для себя он не почувствовал обиды. Им владела глубокая печаль и еще жалость к жене. Да, он болен, он начинает стареть, и с этим уж ничего не поделаешь. Ольга не понимает этого, она вообще еще не понимает ничего. Шелепин затруднился бы объяснить, что он подразумевает под этим «ничего», он вкладывал в это слово многое, еще не обдуманное им самим. Застигнутый нахлынувшими на него мыслями, он не сказал жене о дочери, спохватился, когда Ольга уже вышла из комнаты. «Она не должна кричать на девочку. Да! — перебил он сам себя. — А как же она тогда в школе, с чужими детьми?»

Медсестра из поликлиники все еще делала ему уколы и внутривенные вливания глюкозы, но врач навещала его теперь через день. Ему разрешили садиться и, после его настойчивых просьб, помыться под душем.

— Только теплой водой и не делать при этом резких движений, — предупредила врач.

Ольга попросила дворничиху, которую все — и взрослые, и дети — называли тетей Наташей, помочь ей отвести больного в ванную.

Тете Наташе было за шестьдесят, но сил и здоровья у нее было не занимать. По-девичьи звонкоголосая и белозубая, она со всяким делом справлялась легко и ловко. Несмотря на то что ноги от слабости подгибались в коленях, Шелепин без труда дошел до ванной комнаты, опираясь на ее крутое плечо. Усадив его на табурет возле ванны, тетя Наташа крикнула в открытую дверь:

— Ты, Ольга Владимировна, постельку пока приведи в порядок, комнату проветри, а мы тут управимся.

Коричневыми шершавыми руками она принялась расстегивать на Шелепине пижаму. Он смутился было, тетя Наташа удивленно вскинула на него маленькие, ярко выделяющиеся на ее загорелом лице своей голубизной глаза.

— Да вы, никак, стесняетесь? Меня-то, бабу старую? У меня сынок немногим вас помоложе. Ай, и чего смущаться-то? Господь бог всех одинаковыми создал. Вы сидите смирнехонько, а я вам спину потру. И головушку вымою.

Он подчинился ласке этих слов, ловким и сильным рукам женщины. Стало так хорошо от этого голоса и бережливых шершавых рук, как бывало в детстве, когда мать купала его в оцинкованной ванне, тоже приговаривая вот так разные слова. И еще была очень приятна вода, ласковая, освежающая. Он никогда бы не подумал, что такая заурядная процедура, как мытье в ванной, может доставить человеку столько удовольствия. Норовил подставить руку под струю, удивлялся радужным переливам мыльной пены. Не хватало только еще, чтобы он попросил резиновую рыбку! Тетя Наташа отмочалила его так, что он стал розовым, как младенец, потребовала, чтобы Ольга нагрела простыню, и обтерла его этой простыней, помогла одеться. Укладывая его в постель, приговаривала певуче:

— Во-от как! Во-от как мы намылись!

Ее круглое лицо сияло, словно это не Шелепин, а она сама после долгих недель смыла с себя тягостный пот недуга. И Шелепин был благодарен ей за то, что она так искренне разделила с ним его радость. Он попросил тетю Наташу остаться выпить с ним чаю. И не потому, что хотел отблагодарить ее этим. Было приятно присутствие этой женщины, интересно с ней.

— Ну, что ж, чаек после бани самое хорошее дело, — согласилась дворничиха.

Она приняла от Ольги рюмку ликера, но от второй отказалась, а чай пила так же, как делала все — истово, аппетитно. Откинувшись на подушки, Шелепин тоже с наслаждением пил чай и расспрашивал тетю Наташу о ее работе, семье. Дворничиха рассказывала с той сдержанностью, которая свойственна людям, прожившим честную трудовую жизнь. Муж у нее был кондуктором, погиб во время железнодорожной катастрофы. Она вырастила троих детей. Сын работает помощником машиниста, старшая дочь закончила педагогическое училище, младшая учится на медицинскую сестру.

— Говорят: «Бросай работу, мама». Хватит, дескать. А жалко, — женщина отодвинула чашку и кончиком белого головного платка обтерла губы. Лицо у нее приняло строгое выражение, и стало видно, что она уже очень немолода. Но это была здоровая, ясная старость. — Жалко ее бросать, работу-то. Как же! Теперь я при деле, вроде как и все. А бросишь, — тетя Наташа махнула рукой, слегка задев позолоченную конфетницу. Поставила вазочку в сторону, вздохнула. — И то пора. И силы уже не те, и за внучатами глаз нужен.

Она встала, поклонилась, невысокая, крепкая, в хорошо простиранном, слегка выгоревшем сатиновом платье.

— Спасибо за привет, за хлеб-соль. Поправляйся, Анатоль Николаевич. А коль что понадобится, пускай Маришка прибежит. Она знает куда. Они, пострелята, все знают!

Шелепин подумал, что тетя Наташа сказала так вовсе не потому, что этого требовали приличия. Она и в самом деле будет рада чем-нибудь помочь.

Когда она вышла в прихожую, Шелепин услышал приглушенный голос жены. Он не разобрал, о чем они говорили, понял по ответу дворничихи.

— Бог с тобой, Ольга Владимировна! Больному человеку помочь — какие тут могут быть деньги? И у меня случись беда, разве ты откажешь?

«Что, получила? — мысленно обратился Шелепин к жене. — Это не твоя приятельница Маргарита, которая все расценивает на десятки и сотни».

Он не осудил бы дворничиху, если бы она взяла деньги, ей, наверное, порой приходится отказывать себе в самом необходимом, тем более ее поступок тронул его. Вспомнил, как тетя Наташа рассказывала о своих детях, со сдержанностью умной и хорошей матери, и подумал: «Она, конечно, не кричит на них».

С тех пор как он заболел, Ольга спала в столовой на диване. В этот вечер, когда он лежал, уже погасив настольную лампу и провожая взглядом косые лучи автомобильных фар на потолке, она вошла к нему. Черное кружево ночной сорочки придало ее обнаженным рукам и низко открытой груди мраморную белизну. Стройная, сильная и молодая, она была уверена в своем обаянии. Шелепина оскорбила эта уверенность. И потом, когда жена ушла, он, снова лежа без сна, разглядывая отсветы на потолке от проезжавших мимо автомашин, подумал, что ему мало такой вот близости. Ему надо что-то еще. Такое, чтобы согрело сердце, как согрели его днем бесхитростные слова дворничихи.

Лежа в душной тишине июльской ночи, он впервые за много лет открыто и честно подумал о первой жене. Чтобы как-нибудь притупить чувство своей вины перед ней, он послал ей тогда, вскоре после разрыва, большую сумму денег. Она возвратила их, написав, что воспитает сына без его помощи. Уж как сможет. Разумеется, постарается… Он обиделся на нее тогда и за все эти годы ни разу даже не поинтересовался здоровьем ребенка. Теперь он вспомнил все, что было пережито за недолгое время жизни с ней, а пережитого, к его удивлению, оказалось немало, попытался представить: а что, если бы сейчас, в эти дни, она была рядом с ним? Она не такая хорошая хозяйка, как Ольга, не так расчетлива, может быть даже не так энергична, она вечно не успевала что-нибудь по дому, заботясь о чужих, порой совсем мало знакомых людях, и все же, — он сел в постели и опустил на ковер и без того похолодевшие, несмотря на жару, ноги, охваченный печальным поздним сожалением, — все же ему было бы лучше с ней. Для Ольги он прежде всего добытчик материальных благ, предмет тщеславной гордости — директор завода! — отец ее ребенка. Для той, первой, он был другом, любимым человеком.