Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 38)

Хотя и жили родители скромно, и воспитывали его строго, он возомнил себя этаким молодым богом, которому все доступно и дозволено. Был здоров, хорош собой, обеспечен куском хлеба и жильем, модно одевался, учился в институте, отец разрешал ему пользоваться автомашиной. К нему тянулись сверстники, а девчонки просто обожали его, он любой мог вскружить голову. И вот случай, мгновение: подпили, вышли на балкон покурить и… Все рухнуло разом. И никакой он, оказывается, не бог. Это мать вырвала его из когтей смерти. Семь месяцев пролежал в больнице, и семь месяцев она не отходила от него ни на шаг.

— Работу бросила. Они с отцом оба инженеры-авиаконструкторы. Только отец заведует конструкторским бюро, а она преподавала… Умница, так о ней все говорят. А она… она даже к бабкам меня возила.

— Мать, — возразила ему Татьяна Васильевна коротко.

Роман угрюмо помолчал. Чистый высокий лоб прорезала складка.

— Я думаю, если бы отец ушел от нас, она бы и не заметила.

— Но ведь этого не случится? — невольно встревожилась Татьяна Васильевна. — Отец… ему ведь тоже не безразлично?

Роман кивнул, пряча глаза.

— Он все молчит. И раньше не очень разговорчивый был, а теперь и вовсе. Нет, не безразлично. Он и про бабок знает. Ну, к которым мать меня возила. Даже денег для этого у кого-то занимал. Мне сказал: «Чуда не будет. И все же поезжайте. Чтобы мать не казнила себя потом…» Она совсем его запустила. Рубашки теперь сам себе стирает. Даже еду готовит иногда. А он терпеть этого не может. Я знаю. Бывало, если мать заболеет или еще там что, обязательно приведет кого-нибудь: соседку, родственницу. А теперь сам. Но дело не в этом. Он же молодой еще, красивый.

Роман опять помрачнел, согнул руку в локте, чтобы оттянуть рукав куртки, бросил взгляд на часы и взялся за рычаг коляски. Почувствовала на своем лице его напряженный испытующий взгляд. Встретились глазами. Неожиданно улыбнулся. Улыбка была «киношная», открыла белые, плотные, великолепной формы зубы.

— Вы меня простите? Что я так… не успел познакомиться и уже наплакал целую жилетку. И вообще не должен был вам мешать. Вы думаете, можно перед каждым так? А вы… Я как увидел вас, сразу решил. Только все боялся, думал: как подойти? И… можно мне? Изредка, разумеется. В это время вы отдыхаете, я знаю. В другое.

Татьяна Васильевна сказала, что можно.

Юный бог на инвалидной коляске! Его неуклюжее сооружение давно скрылось за кустами самшита, а она все не могла взяться за книгу.

Вспомнилось свое. На нее болезнь обрушилась и приковала к коляске, когда она была еще школьницей. Правда, ее никогда не мучил вопрос: кем стать? Рисовала с тех пор, как начала помнить себя. Лепила из глины, вырезала из дерева. Плохо было то, что никто из близких и окружающих не имел никакого отношения к искусству, даже представления о нем. Рабочая семья, тяжелый скудный быт. Вероятно, ее спасло то обстоятельство, что выросла она в лесу. За домом отца, путевого обходчика, начиналась самая что ни на есть настоящая тайга. Ее учителем и наставником была природа. И еще русские писатели-классики, книги которых она читала и перечитывала. Других в школьной библиотеке железнодорожного полустанка не было.

Значительно позже, когда ей было уже семнадцать, ее рисунки увидел врач в больнице. Ею заинтересовались. Теперь она уже давно известный в своем крае художник-график. И не только в своем. В этот санаторий неподалеку от моря она приезжала потому, что тут можно было побыть наедине с природой. Хотя, конечно же, этот старый парк не имел ничего общего с тайгой.

Романа долго не было. Правда, несколько раз Татьяна Васильевна видела их с матерью в аллеях парка: возвращались с грязевых процедур.

Роман подъехал к ней теплым пасмурным вечером в обезлюдевшем парке. В открытом кинотеатре давала концерт какая-то заезжая труппа, и все ринулись туда. Примерно представляя, что это будет за концерт, Татьяна Васильевна предпочла свою скамейку. Как всегда, захватила с собой книгу, но не читалось. Низкие облака сплошь обложили небо, и не шелохнулась ни одна травинка, деревья словно затаились в ожидании. По всей вероятности скоро должен был пойти дождь. Но уходить в душное помещение не хотелось, хотя тело уже и налилось тяжестью, ломотой.

Роман сначала неуверенно приветствовал Татьяну Васильевну с тропинки, там, где кусты самшита расступились. И только дождавшись ее приглашающего жеста, подъехал. Объяснил, старательно подбирая слова:

— Если бы было можно, я примчался бы к вам назавтра же. Но, во-первых, мать. Она непременно захочет познакомиться с вами. А я не хочу, — он осекся, бросил быстрый взгляд из-под ресниц. — Ну, не то чтобы не хочу. Не надо ей слушать, о чем мы тут… Сейчас ее женщины с собой увели. На концерт. Еле уговорили… А во-вторых, я знаю, вы заняты. Вон опять книга.

И добавил, что раньше он тоже не мог и дня прожить без книги, а теперь…

— Не хочется читать. Не интересно. Глазами по странице водишь, а мысли другим заняты.

Другим. Она знала — чем.

Ему хотелось курить. То вынет пачку сигарет из кармана, то сунет ее обратно. Татьяна Васильевна повела вокруг рукой.

— На воздухе же. Курите.

Он торопливо выхватил из кармана куртки зажигалку, затянулся сигаретой несколько раз и, успокаиваясь, сообщил, что здесь, в санатории, они уже второй раз. И еще, наверное, приедут. Хотя никакого улучшения и нет. И, видимо, не предвидится. Но мать еще надеется. Как же! Так трудно достать путевку! Значит, хороший санаторий. Знаменитые грязи. А если представить: одна только дорога… Ему же не шесть месяцев, на ручки не возьмешь. Ее ничто не останавливает.

Он достал вторую сигарету, но не закурил. Руки у него были красивые, не испорченные тяжелой работой. Запястья тонкие, мальчишеские.

— Вам не обидно, — повторил он ту свою фразу, которой начал свой первый разговор. — Вас болезнь свалила. Вот вы и работу себе нашли. Учились. Я знаю, вам было нелегко. И сейчас. И все равно. А мне людям как в глаза смотреть? И мать. Я же ей всю жизнь испортил… А что, если бы она сейчас другого родила? Поздно уже, да? Ей сорок три. Говорят, можно еще.

Не хотелось его разочаровывать. Столько горечи, волнения было в его голосе. Добавил:

— Мальчика бы. Чтобы заменил меня. Она бы, может, и успокоилась… Не успокоится? Вы знаете, мне кажется, она все равно будет надеяться, что я встану. Сколько бы лет ни прошло. А мне врач сказал: ты мужик, ты должен знать правду. Может, он и матери сказал? А она все равно…

Роман действительно знал о своем состоянии и будущем все, читал историю своей болезни, учебники. Человеку со стороны их разговор в эту минуту мог показаться беседой двух специалистов-медиков. Судя по тому, что Роман рассказал, прогноз у него и в самом деле был неутешительный.

— Я бы уже спился за эти три года, чего мне теперь остается? А она ни на шаг не отходит, — он устал от своего рассказа, волнения, вынул из кармана куртки наглаженный белоснежный платок и провел им по лбу. У корней темных волос проступили бусинки пота.

— Уф!.. Вы не думайте, не такой уж я слабак. Руки у меня сильные. И сердце.

— И голова, — напомнила Татьяна Васильевна. — Пока у человека на плечах голова…

— Вы думаете? — его великолепные, с удлиненным разрезом горячие глаза заискрились, но он тут же сник, стал засовывать платок в карман куртки, рука попадала мимо. — Голова? Какой толк теперь от моей головы?

Татьяна Васильевна коротко напомнила:

— Нашла же применение для своей я. Почему бы не найти и для вашей? У меня талант? Совсем не обязательно быть художником. У вас несомненно есть какие-то способности. Как и у каждого человека. В другой области.

Роман пренебрежительно махнул рукой.

— Кой черт! Я же за порог квартиры вылезти не в состоянии. Без няньки я… Да вы все знаете!..

— Знаю, — подтвердила Татьяна Васильевна. — Потому и говорю. Разве вы не смогли бы, к примеру, отремонтировать часы?

Некоторое время он изумленно смотрел на собеседницу. Яркие губы приоткрылись.

— Ча-а-сы? — Роман с трудом проглотил комок подступившей к горлу обиды, на глазах выступили слезы. Пробормотав неразборчиво что-то вроде «до свидания», рванул рычаг коляски. Ее занесло на повороте, но все же обошлось благополучно, и через минуту Татьяна Васильевна осталась одна.

Так же безлюдно было вокруг, концерт еще не кончился. Только воздух посвежел. Прекрасный, напоенный дыханием близкого моря. Он напоминал воздух родного Байкала. Такой же чистый: дышишь и не надышишься! Зажглись вдоль аллей фонари. Она и не заметила — когда?

Теперь Роман больше не подъедет к ней! Человек с высшим образованием (последний курс он, правда, так и не закончил, решил: ни к чему теперь). Были такие мечты, такие грандиозные планы — и будочка часового мастера на рыночной площади? Хотя… таких теперь, кажется, и нет. Теперь Дома быта — дворцы из стекла и стали. Роман не сможет работать ни в будочке, ни во дворце. Он может быть только надомником.

Невеселые мысли прервал начавшийся дождь. К ней тотчас примчалась дежурная сестра, которым она всегда называла место своего нахождения на случай междугородного телефонного звонка.

Ночью не спалось. Не помогла и таблетка снотворного. Глодала досада на себя: надо было как-то по-другому. Парню и так свет не мил. Теперь и вовсе. И мать… думать-то он о ней думает, но, наверное, извел капризами.